Чтение онлайн

— Ну, — надменно произнес цезарь, подходя ближе, — откуда ты такой взялся? Что-то не встречал я тебя раньше в роду Юлиев.

Он упорно делал вид, что не узнает Постума и принимает его за беглого раба Клемента.

— Оттуда же, откуда и ты, — хрипло ответил Агриппа. — Август усыновил нас в один день. Забыл уже? Старческий склероз начинается?

— Ах ты, мерзавец, — прошипела Ливия и повернулась к палачу. — Сказал что-нибудь?

— Нет, — ответил тот.

— Ну, тогда от его языка толку мало, — хищно оскалилась императрица. — И можно смело его отрезать. Очень уж он у него беспокойный.

Палач послушно кивнул и взял со стола узкий острый нож.

— Нет, — остановила его Ливия. — Лезвие слишком холодное. Подогрей его.

Тиберий побледнел.

— Что ты делаешь? — шепнул он. — Это же все-таки твой внук.

— Не мой, а Августа, — отрезала императрица. — Это большая разница.

— Пойдем отсюда, — сказал цезарь. — И прошу тебя, пусть этого мятежника казнят немедленно, но без мучений.

— Ты цезарь, — улыбнулась Ливия. — Твое слово закон. Привыкай, сынок.

Она повернулась к палачу.

— Ты слышал приказ своего повелителя?

— Да, госпожа, — ответил тот.

Он быстро подошел к Агриппе, который почти лишился сознания от боли и потери крови, и точным выверенным движением всадил ему нож в грудь. Голова Постума дернулась, тело обмякло и замерло.

— Вот и все, — прошептал Тиберий, отводя глаза.

— Да, — подтвердила Ливия. — Здесь — все. Ну, можешь идти отдыхать. Сегодня у нас был тяжелый день.

— А ты? — подозрительно спросил цезарь.

— А мне нужно нанести еще один визит, — с нехорошей улыбкой ответила императрица.

Сенатор Гней Сентий Сатурнин, скованный цепями, сидел на грязном полу в отдельной камере Мамертинской тюрьмы. Он тупо смотрел в пол и ни о чем не думал. Сенатор прекрасно понимал, что его долгая жизнь подошла к концу, но не жалел об этом. Он предвидел, какие страшные времена наступят, когда Тиберий и Ливия крепко ухватятся за власть, и не хотел быть свидетелем позора и унижения римского народа.

Беспокоила его лишь судьба жены и внучки, но он верил, что Луций Либон сумеет отыскать их и защитить.

В коридоре послышались легкие шаги, и к тюремной решетке подошла женщина. Тут было темно, но, даже не видя лица, Сатурнин сразу догадался, кто это такая.

Он гордо поднял голову.

— Зачем ты пришла? — спросил он глухо.

Ливия коротко засмеялась.

— Поговорить.

— О чем?

— О прошлом. Будущего у тебя уже нет.

— Уходи отсюда, — сказал Сатурнин. — Я не хочу с тобой разговаривать. Ты выиграла, чего тебе еще надо?

— А, так ты теперь признал, что я выиграла? — с торжеством воскликнула Ливия. — А помнишь, как ты смеялся надо мной? Помнишь, как я умоляла тебя не бросать меня, а ты что ответил?

Сатурнин промолчал.

— Вспоминай! — с пылом говорила Ливия. — Вспоминай Перузию и юную, беззащитную девчонку, которую ты...

Она всхлипнула.

— Я ведь полюбила тебя, — с горечью добавила императрица, — а ты меня бросил...

Сатурнин продолжал молчать.

— Ты посмеялся надо мной, над моими чувствами, и я поклялась тогда, что отомщу. И отомстила. Через пятьдесят лет.

— Скажи мне одно, — попросил Сатурнин. — Друз был моим сыном?

— Да! — крикнула Ливия. — Твоим! Но ты сам отказался от него. И теперь душа Друза в Подземном царстве, а мой Тиберий правит империей. Помнишь, как ты смеялся, когда я сказала тебе, что сделаю его цезарем?

Но Сатурнин не слушал ее.

— Так, значит, Германик мой внук? — спросил он.

— Ты догадлив, — нехорошо улыбнулась Ливия. — Но он никогда об этом не узнает, обещаю тебе. И цезарем тоже никогда не станет. Ты проиграл, Гней, и виноват в этом только сам.

Несколько секунд они молчали.

— Ладно, — сказала, наконец, императрица. — Мне пора. Вот, возьми.

На пол рядом с Сатурнином упал маленький золотой кружочек.

— Помнишь, как ты подарил мне эту монетку, когда мы еще думали, что любим друг друга? «На счастье», — сказал ты. Я хранила ее, я знала, что она еще пригодится. А теперь ты заплатишь ею Харону, чтобы он перевез твою душу через Стикс. Прощай.

Ливия резко повернулась и ушла. Ее шаги затихли. Сатурнин сидел не шевелясь и смотрел на монету. В его глазах появились слезы.

Но вот вновь послышался шум. К камере подошли двое мужчин, один открыл замок. Они вошли внутрь, приблизились к арестованному.

Тугая, жесткая веревочная петля захлестнула горло сенатора и консуляра Гнея Сентия Сатурнина.

Спустя три недели после вышеописанных событий, когда день уже клонился к вечеру, на пустынной виа Аврелия, недалеко от Рима, появился всадник.

Его сильный гнедой конь размашисто скакал по дороге, ударами крепких копыт взметая пыль и энергично встряхивая головой. Всадник уверенно держал поводья, всматриваясь в даль. По мере приближения к городу он начал внимательно оглядываться, словно выискивая что-то.

Это был Гай Валерий Сабин, который возвращался из Германии, чтобы огласить в сенате завещание Августа и потребовать наказания виновных в нарушении воли покойного цезаря.

Знакомый поворот неожиданно открылся его глазам. Да, правильно. Где-то здесь должен стоять храм Фортуны. Богини судьбы, которая все вертит и вертит свое колесо, играя людскими судьбами.

Сабин заметил поднимавшуюся над невысокими деревцами крышу святилища, которую уже окутывали сумерки, и направил коня к зданию.

Возле входа он спешился и вдруг остановился, пораженный.

Что-то здесь было не так.

Сначала трибун не мог понять, что именно, потом его ноздри уловили запах гари.

Он бросился вперед и вошел в храм.

Храма уже не было.

То есть, само здание сохранилось, но все, что находилось внутри, стало, видимо, жертвой сильного пожара. Закопченные стены, обгоревший алтарь и черная статуя богини...

Трибун провел ладонью по глазам, словно отгоняя наваждение, но картина осталась прежней. Храма Фортуны больше не существовало.

Сабин поспешно подошел к алтарю и сунул руку в потайное место, куда жрец при нем спрятал завещание Августа. Пусто. Лишь горстка пепла под пальцами.

Шатаясь, словно пьяный, Сабин вышел из святилища, взобрался на лошадь и выехал на дорогу. Там он остановился, не зная, что теперь делать.

Невдалеке послышался скрип и лязг, и вскоре рядом появилась телега, гружённая дровами. Низенький, щуплый крестьянин вел на поводу тощую лошадку.