Чтение онлайн

Юсиф отказался от чая. Но матери очень хотелось, чтобы он выпил стаканчик, она с гордостью напомнила, что чай с сахаром.

– Ну налей, - согласился Юсиф.

Пододвинув стакан с чаем поближе к Юсифу, мать попросила его зайти к Сеиду-рзе и поблагодарить за все, что тот для них сделал.

– Хорошо, - успокоил мать Юсиф, - зайду.

– Заодно, может, он с работой поможет.

Юсиф промолчал. Внимательные, полные любви и заботы глаза матери следили за тем, как он пьет чай...

– Тебя весь вечер Гулам ждал. Какое-то дело, говорит... Завтра зайдет...

– Постели мне, - попросил Юсиф.

Покойного отца моей жены звали Сеид-рза.

В поликлинике, как всегда, было много народу, как впрочем и на улице вокруг нее - сказывалась близость базара. Опасающиеся милицейской облавы торговцы леденцами, халвой, жженым сахаром, картофельными пирожками толпились на окрестных улицах.

Юсиф прислонил к стенке кусок стекла, который удалось достать у соседа, и занял очередь у окошка регистратуры. Получив карточку и клочок бумаги с номером очереди, он взял стекло и прошел к кабинету невропатолога, где уже сидели на скамейке две женщины и старичок в пенсне, пристроил стекло в углу коридора и остановился у плаката, на котором объяснялось, как оказывать первую помощь при ранениях и переломах. Прочитав, как надо накладывать перевязку, он перешел к окну, отсюда был виден базар, где огромная очередь толпилась у хлебного магазина. Несколько безногих инвалидов, разогнавшись на колясках, с криками налетели на милиционера, следившего за порядком, - видимо требовали, чтобы их пропустили без очереди...

Врач-терапевт, соседка по дому, знала Юсифа ещё с довоенных времен; заглядывая ему в глаза, постукивая по коленке, проверяя, дрожат ли вытянутые руки, она будто так, между прочим, задавала вопросы.

– Как спишь?

– Нормально, по-моему...

– Галлюцинации продолжаются?

– Что?
– не понял Юсиф.

Она улыбнулась.

– Машина продолжает гореть?

– Да.
– Юсиф улыбнулся в ответ.

– И бомбежка продолжается?

– Да.

– Так. Вытяни руки, пожалуйста. А как мама себя чувствует?

– Спасибо.

– Отец пишет?

Молчание Юсифа она поняла правильно.

– Прости... Я не знала. Давно?

– Уже полгода.

Рука с молоточком опустилась, повисла; чуть отвернувшись от Юсифа, врач словно застыла в своем кресле. На столике рядом с чернильницей стоял портрет её сына, погибшего под Будапештом. Юсиф тоже молчал, не зная, что сказать.

– У тебя заметное улучшение, - врач сделала над собой усилие, - если так пойдет, то, тьфу-тьфу, к концу года сможешь работать по специальности...

– А пока, значит, нельзя?

– Пока нельзя, - вздохнула она.
– Приступов больше не было?

– Нет, - Юсиф, не скрывая огорчения, умоляюще смотрел на врача.

– Выглядишь ты хорошо, - бодро сказала она, - показатели тоже улучшились. Но за руль садиться рановато. Пойми... Пока есть хоть какая-то вероятность приступа - опасно. Подождем ещё пару месяцев.

Юсиф встал.

– Ты можешь пока на другую работу устроиться. Но не тяжелую. А лучше поехать в санаторий. Я могу дать направление. Тебе полагается.

– Спасибо, - сказал Юсиф.

– Ну что ты обижаешься? Не могу я написать, что ты здоров. Тебе лучше, но контузия у тебя такая, что ещё надо лечиться.

– До свидания, - вежливо сказал Юсиф и вышел из кабинета.

На лестнице, у выхода из поликлиники, Юсиф встретил Гулама; поседевший за те три года, что они не виделись, сослуживец его отца торопливо переступал через две ступени и, тяжело дыша, поднимался ему навстречу.

– Второй день ищу тебя, - он перевел дыхание и подал знак, чтобы Юсиф следовал за ним. Юсиф поднял стекло над головой, опасаясь задеть кого-нибудь из тех, кто поднимался по лестнице навстречу.

На улице Гулам таинственно оглянулся и пошел к водяной будке на углу, потом, передумав, резко поменял направление и перешел на другую сторону, под деревья. Здесь он перевел дыхание и тревожным шепотом сообщил, что есть важные новости. Видимо, какие-то основания для столь странного поведения у Гулама были.

– Матери я ничего не сказал, - продолжал он.
– И ты не говори. Женщинам серьезные вещи доверять нельзя. Хотя мать твоя, конечно, надежный человек.

– Что случилось?
– теряя терпение, спросил Юсиф.

– Мой долг тебе сказать. Я сперва не хотел. Но потом понял, что не имею права... Есть вещи, которые скрыть невозможно. А впрочем, пусть Фируз сам тебе скажет.

– Фируз вернулся?
– Юсиф не поверил услышанному.
– А срок?!

– Сократили. За хорошую работу. Теперь едет с семьей в Соликамск какой-то... Ещё на три года. Он просил тебя разыскать. Вечером он уезжает. На один день приехал.

– Что-нибудь связанное с отцом?
– спросил Юсиф.

– А что ещё? Он у него на руках умер.

– Где Фируз?

– Прячется у родственников. Я покажу.

– Пошли.

– Лучше попозже. Когда соседи лягут. Он в Баку без разрешения приехал... Зачем тебе это стекло?

– Отрезать надо по размеру, чтобы вставить в окошко.

Гулам махнул проезжающему мимо инвалиду на коляске; тот подъехал.

– Алмаз есть?
– спросил Гулам. Инвалид освободил руку из деревянной колодки, которой отталкивался от асфальта (она имела специальную прорезь для пальцев), и вытащил из кармана "алмаз".

– Отрезать надо, - строго сказал Гулам и показал на стекло.

– Какой размер?
– спросил инвалид.

Юсиф с помощью нитки, прихваченной из дома, отмерил нужную длину и инвалид ловко, одним движением, разрезал стекло на две части.

– Дай ему папиросу, - сказал Гулам Юсифу.

Получив папиросу, инвалид покатил дальше; плохо смазанные подшипники шумели, но подталкиваемая обеими руками самодельная коляска довольно быстро набрала скорость на спуске...

Пока Юсиф вставлял стекло, мать закончила печь лепешки; чуть раньше она приготовила халву.

– Все готово, - сказала она, складывая лепешки в тарелку; в другую тарелку она положила халву.
– Прошу тебя, будь с ним поприветливей. Почему он тебе так не нравится, понять не могу! С детства ты его невзлюбил. И рубашку переодень.

Юсиф надел чистую рубашку и белые отцовские туфли, начищенные зубным порошком.

– Он все сделал, чтобы спасти отца, - сказала мать, - даже судье деньги предлагал. Но отец во всем признался. А в таких случаях, говорят, уже ничего не сделаешь.
– Она вздохнула.
– Наивный человек был твой отец, не мог врать.