Чтение онлайн

На крыше храма преподобных Зосимы и Савватия Соловецких в Гольянове. 1990 г.

– Батюшка, еще один вопрос – о пастырском служении в советские времена. Какие ограничения накладывал советский режим, были ли какие-то темы, запрещенные для проповеди? Я имею в виду не антисоветскую пропаганду, а духовные темы.

– Как я уже упоминал, мне, еще юноше, в Ташкенте кто-то из духовно одаренных личностей (едва ли не протоиерей Александр Щербов [71] ) задал вопрос… Ссылку там отбывали весьма значительные личности. Находились там и митрополиты Арсений Новгородский [72] , Никандр Ташкентский [73] . Митрополит Арсений был одним из кандидатов в патриархи. Этот значительнейший иерарх служил в кладбищенской часовне, поселились же они с митрополитом Никандром у протоиерея Александра Щербова, который приютил их в своей каморке. В «апартаментах» этих умещалась только кровать да еще маленький столик. Вот и все. Протоиерей Александр Щербов святителей уложил на свою кровать, сам же спал на полу у их постели. Однажды он заболел… митрополиты уложили его на кровать, а сами улеглись на полу. Это я из уст самого отца Александра Щербова слышал.

Итак, вопрос: «Что всего страшнее для советской власти?» «Бомба какая-нибудь?..» – неуверенно ответил я. Не дав мне продолжить (я все равно бы не догадался), вопрошатель сам же и ответил: «Всего страшнее для советской власти – святой. Понимаешь? Святая личность для них всего страшнее». Так оно и есть. Потому-то жало Советов и было направлено на живую христианскую мысль – слово. Проповеди при советском режиме вообще не было, да ее, за редкими исключениями, и не могло быть. Причем не только потому, что властями она напрочь не допускалась, а еще и потому, что говорить-то ее было некому. Священники были все только требоисправителями. Такие огненные слова, какие в свое время митрополит Илия (Карам) говорил, советская власть допустить не могла. Ей нужно же было народ в том убедить, что «религия – опиум для народа». И еще что религия – сугубо частное дело. Но христианство есть Божий замысел о мире, оно – абсолютно вселенского масштаба. Глубинное убеждение даже существует, что если не будет святых, то мир перестанет существовать. Церковь предстательствует за целый мир, более того, богослужение четко связывает Небо с землей. Перед Советами и встала задача произвести нивелировку и свести все на нет. Только служение разрешалось, да и оно все только к требоисправлению сводилось. Если же появлялись такие личности, как архимандрит Вениамин (Милов), о котором я упоминал, это выходило уже за рамки дозволенного. Дух его огнем горел. Потому и изнуряли его. Почему? Он преступник? В чем-то виновен? Нет. Изнуряли его потому именно, что никакой вины за ним и в помине не было. Просто – он святой. Святой же абсолютно недопустим был при советском режиме.

Все у Советов только на то направлено было, чтобы христианство к формальности свести, дух угасить. В режиме этом только и держали Церковь.

Конечно, нельзя сказать, чтобы от христианства, в советское время пребывавшего в режиме требоисправления, не было никакого проку.

Богослужение, как бы и кем бы оно ни совершалось, значимость имеет во всех случаях. Оно есть единение Неба и земли. Молитва, как бы рассеянно и бездушно ни творилась, значимость перед Богом имеет всегда. «Слезинка некая, даже слезинки часть некая» не бывает забыта Богом (из молитвы святого Симеона Нового Богослова перед причащением). Правда, молитва, трепетно творимая перед Живым Богом, Богосыновство дарует, к обожению приближает. Этого нельзя стяжать формальной, холодной, бездушной молитвой.

Жесточайший урон был нанесен христианству советской властью, русский человек стал обезбоженным, и обезбожен он в ужасающем масштабе. Почти напрочь потеряны для христианства бывшие краснокосыночницы, к полному ожесточению пришли крушители алтарей. Народ в большинстве своем лишь формально стал придерживаться христианства. Сошлюсь на пример нашего прихода (храма преподобных Зосимы и Савватия в Гольянове в Москве. – Ред.). Диоцез – в сто пятьдесят тысяч человек. Какой процент составляют посещающие его? Они исчерпываются полутора-двумя тысячами человек. Просыпаются народные массы лишь на Крещение да в Великую Субботу – на освящение куличей. Конечно, и это – приход, но весьма относительный. Такая вера горами не двигает. Вера же должна быть жизненным принципом христианина. Христианин не удовлетворять должен религиозные потребности, а жить во Христе, мы же внутреннюю потребность в Боге к постыдному минимуму свели. Жизнью такой не жили христиане Святой Руси. Первое для них было – хождение перед Живым Богом. Касается это не святого только, а всякого верующего христианина. «Будьте святы… ибо свят Я, Господь Бог ваш». Это-то советская власть и пыталась из народа вытравить. Истребить веру из души народной она не смогла, но она надругалась над святынями, опустошила русского человека и верующих приучила к формализму.

И неудивительно: в период революции все святое было сметено, все ценное растоптано. Храмы порушены, уцелевшие приходилось восстанавливать из руин. Отчизна в жалком состоянии, русский человек обезбожен. Это и есть цена революции для русского народа. Тем не менее религиозная закваска у народа осталась.

– А если говорить не о количестве, а о качестве, если сравнить современных прихожан (настоящих, которые не два раза в год только в храме появляются) с прихожанами советского периода, которые посещали богослужение, зная, что они подвергают себя риску, ощущается ли какая-то разница в духовном облике?

– Разница постигается сравнением. В советское время все было порушено. Евангелия нельзя было достать! Молитвословов не было, духовная литература напрочь отсутствовала. Духовныйголод был ужасающий. Посетителей храмов фиксировали. Всякий занимающий положение за посещение храма подвергался репрессиям. Невзирая на это, народ таки шел на богослужение, наполнял храмы. Это были поистине исповедники. Преодолевая трудности на своем пути, они преисполнены были ревностью по вере, которая двигает горами. Стяжается это только стойкостью в вере. Вот и выходит, что преодолевавшие трудности отцы, матери и братья наши Самим Богом ублажались, их усилия исповедничеством почитались. Современные же христиане только «права качают» да телевизор смотрят. Правда, храмы еще восстанавливают.

Наталия Константиновна Смирнова

Господь удивительно милостив. Сколько драгоценных судеб и людей видывала – и батюшек, и мирян. Какие священники встречались! Даже мимоходом. Удивительные!

Наталия Константиновна Смирнова (род. 1935) – художник, иллюстратор книг. В 1960 году окончила Суриковский институт по отделению книжной графики. Более сорока лет проработала в Заочном народном университете искусств. Прихожанка храма великомученика Георгия Победоносца в Старых Лучниках.

– Наталия Константиновна, я знаю, что у вас очень интересная семейная история, столько замечательных людей было в роду. Расскажите о них, пожалуйста.

– Недаром стольких лиц прекраснейших Господь увидеть дал мне за долгую мою жизнь! Чем глубже погружаюсь в воспоминания о людях, виденных мною вблизи, тем более четко ощущаю свою человеческую несостоятельность, начинаю понимать, как много дал Господь и как мало я взяла, хотя примеров замечательных знаю немало.

Мой отец, Константин Васильевич Смирнов, был сыном священника – Василия Федоровича Смирнова, настоятеля храма великомученика Георгия Победоносца в Старых Лучниках, в центре Москвы. Когда дедушка, отец Василий, настоятельствовал в этом храме, при нем диаконом, а потом священником служил отец Владимир Проферансов, ныне прославленный новомученик [74] .

Дедушка Василий был сыном псаломщика. Он был очень деятельный, умный, ответственный. Занимался совершенствованием школьных учебников для преподавания Закона Божия и сам издавал учебники. Его жена, моя бабушка Наталия Семеновна, была протоиерейской дочкой, очень образованной девушкой. Она и французским языком владела, и стихи любила. И то, что сын псаломщика мог жениться на такой девушке, говорит о его незаурядных качествах. В 1918 году отец Василий был арестован. Вскоре его освободили, потому что обвинить ни в чем не могли, он ничего особенного не делал, кроме того, что был хорошим преподавателем и священником. Но домой он вернулся больным и вскорости умер. Наталия Семеновна осталась с дочерью, больной туберкулезом, и сыном Константином – моим будущим папой. Два других ее сына – Борис и Владимир умерли в 1920 году.

После смерти отца Константин должен был заботиться о матери и больной сестре (она прожила до 1929 года). Он их опекал, очень любил – особенно маму. Наталия Семеновна была на редкость любвеобильным и жертвенным человеком. Как сын репрессированного священнослужителя, Константин был «лишенцем» – не имел права ни работать, ни учиться. К этому времени он окончил семинарию и поступил в духовную академию, но пройти обучение в ней не успел, кажется, только первый курс окончил, когда ее закрыли. И он оказался в положении «лишенца». Как ни странно, его выручила Мария Ильинична Ульянова [75] , к которой ему подсказали обратиться. Он пришел к ней, не говоря ни слова, положил заявление, и она единым росчерком отменила его статус. Он получил право действовать – поступил на железную дорогу, и там очень скоро открылись высшие бухгалтерские курсы, которые он с блеском окончил. А потом почти двадцать пять лет проработал главбухом главка стройматериалов.

С браком Константин не спешил, видимо, не было устраивавших его девушек. Сам-то он пользовался большим успехом, потому что был порядочен, умен и остроумен, да и красив.

– А из какой семьи была ваша мама?

– Мамина мама, Анна Александровна, была дочерью генерала от инфантерии и внучатой племянницей Д. И. Менделеева. Бабушка была очень строгая, «старая» интеллигентка, очень красивая, стройная и такая… грозно-спокойная, невозмутимая. Если бы пароход тонул и все бегали взад-вперед, то она бы сидела спокойно, потому что толку от суеты, как она считала, никакого нет. Один случай из моего детства ее характеризует. Я была предводителем ребят и девчонок, мы бегали на даче, играли во что-то… И бабушка вдруг услышала, что я визгнула. Дома она мне сказала только одну фразу: «Визжать, как уличная девчонка?!» И я на всю жизнь поняла, что производить какие-то такие звуки – это неприлично. То есть она делала внушение ненавязчиво. Она могла сказать так, что ты уже на всю жизнь понимаешь. Такие требования были в семье.