Хранящая прах
Шрифт:
— Садись, тебе нужно поесть, — велела, укладывая подушки на шкуры, приглашая сесть.
Мирина не стала перечить, хотя есть совсем не хотелось. А чуть позже вернулась Немея. Глянув осторожно на валганку, тихо прошла на свое место, побледневшая и хмурая — значит, вестей добрых не ждать.
Задумчивая Садагат не стала ничего рассказывать, лишь сказала о брате Вихсара — Айшате и его людях, и сухость была в ее словах — видно то, что Вихсар не зовет княжну, не радовало ее. Когда женщина вновь покинула шатер, подсела Немея.
— Войско воличей разбили. Говорят… — она запнулась, брови нахмурились, — …княжич Арьян погиб…
Мирина даже плошку с квасом выронила из ослабевших пальцев. Поплыло все.
— …Хан даровал жизнь младшему княжичу, — продолжила говорить девушка, хотя Мирина слышала уже через туман, — …отпустил с пленными.
— Хватит, Немея. Не говори больше ничего, — становила княжна, сжимая холодными пальцами свое горло, в котором будто камень застрял.
Хоть и знала, чем все это могло закончится, а такое известие сложно принять душой. Воздух вокруг будто сгустился, давил на грудь, вытесняя из глаз слезы, но, сжав губы и виски пальцами, Мирина заглушила в себе отчаяние. Пусть никто не видит ее такой — слабой и раздавленной.
Видно, слова ее и просьбы для Арьяна ничего не означали. Зачем он пришел?! Боги, зачем? Мирина поднялась и, оставив Немею, ушла к себе. Разные мысли то наплывали холодными волнами, заставляли дрожать и вспоминать многое, то покидали, обращая ее сущность в пустоту. Она и не заметила, как приблизился вечер. Поняла это только по поднявшемуся шуму на улице — видно, валганы собирались вокруг костров. Не в силах больше разлеживаться до ломоты в костях — как бы ни горько было на душе, черно и больно, а жизнь продолжалась, поднялась, ощущая себя хуже некуда, смахнула с уголков глаз застывшие капли, пригладила волосы. Вихсар так и не послал за ней никого. И это окончательно расшатывало ее всю и подрывало. Пусть бы грозил чем угодно, погнал, сжег бы яростным взглядом, но только не такое изматывающее молчание, равнодушие. И что ей делать — не знала. Мирина потянулась за платком, накинула на плечи, решая все же спросить совета у знахарки — она ведь тоже, поди, не слепая. Может, научит чему, знает же хана, или хотя бы скажет, что ждать ей. Больше у нее здесь никого и не было, кроме Садагат.
Вышла к очагу, потянуло дымом и свежестью вечера, растекались в сгустившемся воздухе шелест огня и гулкие мужские голоса. Садагат, к разочарованию, не оказалось внутри — по словам Немеи, которая все это время так и оставалась сидеть у очага сторожем, знахарка не появлялась больше. Нехорошее чувство все же овладело, кольнуло в глубине живота остро. Мирина какое-то время смотрела на огонь, опрокидываясь в пропасть, а потом вдруг резко повернулась к девушке.
— Принеси мне кадфу и украшения, — велела строго и сухо, так, что девушка, не мешкая, поднялась и сей же миг скрылась в тканевых занавесах.
Если хан не желает звать ее, она сама придет к нему. В неведенье сидеть и ждать, не зная чего, было невыносимо…
Немея помогла со сборами, расчесала волосы, вплела в косы тяжелые кованые подвески, одела на лоб сенсилл[1], покрыла голову кадфой. Вновь став Сугар, вышла Мирина из шатра, велев воличанке идти с ней. Нужно было дождаться Садагат, да кто знает, как скоро та вернется. На улице уж потемнело, и воздух осел тяжелым дымным смогом от множеств кострищ, что разожгли воины. И вроде напоминало все прежний аул, полнившийся неспешной жизнью, но не так, как было раньше. Тоскливо вдруг сделалось от того, что пришлось покидать людям обжитые места, снова отправившись в путь.
Возле шатра хана мужчин много — пара стражей у входа, а дальше полыхали огни, и тени мелькали тут и там, тянулись из глубины становища голоса, да только речи валган не разобрать. И каково же было удивление Мирины, когда из шатра хана вдруг вышла Садагат — так вот где была весь вечер! Она что-то сказала подошедшему мужчине, сильному и статному.
— Это и есть брат хана, — шепнула притихшая рядом с княжной Немея.
Мирина оглядела его лучше: черноволосый, смуглый, с острыми скулами — тусклого света хватало разглядеть его, только схожести с Вихсаром мало, что-то неуловимое только: линия носа, очертание бровей и лба. Выслушав знахарку, Айшат опустил голову и некоторое время смотрел в землю, потом поднял взгляд на валганку и, что-то ответив, пошел обратно вглубь становища. Знахарка же, посмотрев в его сторону, все еще не замечая княжну, подняла взгляд к небу, долго смотрела в недра черноты, и какая-то тревога читалась в ее облике — случилось что? Волнение всколыхнулось внезапно.
— Ступай назад, Немея, если долго не будет меня — можешь не ждать, — велела Мирина и вышла под свет факелов.
Знахарка повернулась.
— Что-то случилось, Садагат?
Женщина оглядела ее тепло.
— Раны открылись, и жар поднялся. Я иду трав сварить — это должно помочь, — ответила как-то устало.
— Он один?
Женщина только задумчиво кивнула, и Мирина, виновато отведя взгляд, шагнула за полог.
Внутри было натоплено, густо пахло травами и какими-то маслами. Мирина сразу различила некоторые из них — целебные, она и сама их пила. Нехорошее предчувствие обуяло ее еще больше, и этот уставший вид Садагат… Не может с ним что-то худое случиться, ведь видела его в здравии, или…
Даже дурно стало. Мирина тихими шажками прошла к входу, отодвинула занавес, и нахлынуло вдруг волнение — вдруг прогонит? Не захочет видеть? Она откинула прочь дурные мысли и, набрав в грудь воздуха, так, что голова закружилась, шагнула внутрь.
Увиденное пригвоздило к месту: Вихсар, обнаженный по пояс и прикрытый одним лишь покрывалом, лежал на постели недвижимо. Всполохи огня играли на бронзовой коже, очерчивая его тугие налитые мышцы. Глаза хана закрыты, потому бесшумно вошедшую княжну он не услышал и не заметил. Но так ей только показалось — он услышал, почуял ее сразу. Грудь поднималась и опускалась в неровном дыхании, и страшная багровая ссадина рассекла грудь.
Мирина бросилась к нему.
— Стой там, где стоишь, — слова Вихсара, как преграда, выросла перед Мириной, заставив замереть на месте, льдом прокатились по рукам и спине — так жестко они прозвучали, будто не княжна пришла, а чернавка какая, посмевшая пересечь недозволенную ей черту. Мирина, совладав с собой, расправила плечи, стараясь не показать своего волнения и возмущения. Вихсар открыл глаза, повернул голову, пронзая потемневшими глазами, опрокидывая Мирину в густую черноту, вязкую и беспощадную, в коей оказалась впервые. — Зачем ты пришла? — голос его звучал тяжело, видно, знахарка дала ему сонных трав или какое-то снадобье, чтобы заглушить боль — рана на груди такая, будто плугом пробороздило.
— Пришла поговорить, — нашлась Мирина с ответом, да только не решилась подойти ближе. — Садагат сказала…
— То, что она говорит, не должно тебя касаться, Мирина.
Княжна даже вытянулась вся — Вихсар назвал ее родным именем. Мирина, сглатывая подступившую горечь, скользнула взглядом по телу хана, с виду расслабленному. Да только так казалось снаружи, внутри он был весь обращен в камень, в кулаке что-то с силой сжимал, раскрывая свое напряжение. Мирина, собравшись с духом, шагнула к нему, проламывая невидимую преграду, что выстроил он изначально. Хан грозно качнулся, поднимаясь, опуская ноги на пол. Шаткая уверенность княжны рассыпалась, как пыль сквозь пальцы. Вихсар смотрел из-под черных бровей, глаза его холодно сверкали, повязка, что лежала на его поясе, соскользнула, открывая кровоточащие раны. И внутри сердце холодом облилось от их вида.
— Вихсар, не надо так…
Хан смотрел на нее пристально, и вдруг усмехнулся.
— Я должен тебе приказывать, а не ты мне. Ты хотела свободы, княжна Мирина, теперь ты ее получишь, — он вдруг поддался вперед, взяв Мирину за запястье, дернул на себя — и в следующий миг в разжатых пальцах княжны оказалось что-то горячее, обжигающие.
Мирина, ничего не понимая, замерла: на ладони лежал ее оберег, подаренный когда-то отцом — князем Радонегом. Она про него и думать забыла. Сталь холодно сверкнула в свете огней, так неприветливо, каким-то глубинным светом, таким далеким, напоминая о прошлом — и оно все это время находилось у Вихсара, вся ее жизнь, которая теперь вновь оказалась в ее руках.