Чтение онлайн

— Ралинга — произнесла она после недолгого молчания — Староста говорит, что надо кому-то идти в Мужской дом.

— Зачем?

— Учить делать посуду.

Понятно, значит, мастер-класс по керамике показывать молодым павианам (иначе я обитателей Мужского дома про себя и не называл). И этим «кто-то» буду я. Алка отпадает, потому как женщин тамошня публика воспринимает только как нечто, что можно трахнуть. Исключение делалось лишь для нескольких старух, не имеющих в глазах страдающих сперматоксикозом подростков сексуальной привлекательности в силу возраста и склочности характера. И которые поэтому могли безбоязненно преподавать молодняку те или иные премудрости.

Невысокий и щуплый Понапе, чья хромота служила предметом насмешек со стороны небитых жизнью молодых дебилоидов, тоже не годился на роль учителя столь сложной с точки зрения педагогики аудитории. Так что оставался я. Моё сонайское происхождение и массогабаритные характеристики, превышающие туземные, позволяли надеяться, что я буду пользоваться авторитетом, достаточным для поддержания дисциплины на должном уровне. Удобная палка, вырезанная полгода назад, стоит в углу: пусть я со своими метром семьдесят шесть заметно крупнее большинства местных, а мое тело в неплохой физической форме благодаря постоянному пешему передвижению (от хижины до гончарных печей с полкилометра будет точно, плюс походы за сырьём и минералогические экспедиции), работе в поле и вымешиванию глины вручную, но всё-таки неплохо подкрепить всё это дрыном — непременным спутником каменно-векового педагога.

— А почему нужно идти в Мужской дом? — для порядка спросил я — Пусть сами приходят к печам.

— Так дождь же — ответила моя подруга.

Дождь так дождь.

Я сейчас больше думал об умершем от поноса алкином кузене. Смертность среди детей была просто чудовищная, и местных такое положение дел не сильно беспокоило: такое впечатление иногда складывалось, что им проще нового сделать, чем заболевшего выходить — раз духи захотели уморить не получившего имени сопляка, то такова его судьба.

В общем-то, мрут и дети постарше, и подростки, и взрослые: от желудочно-кишечных инфекций; от ран, зачастую совершенно пустяковых — потому как об антисептике никто понятия не имеет; от каких-то неведомых болезней. Острых отравлений деревянной дубинкой по голове или каменным ножном в печень тоже никто не отменял: меньше месяца назад парочка горячих папуасских парней умудрилась уконтропупить друг друга из-за девки. Причём народ, большей частью, радовался, что одновременная гибель фигурантов избавила родню с обеих сторон от очередной вендетты — при местной системе родства, когда за каждым стоит не один десяток суровых мужиков, обещавшей быть длинной и кровавой.

А нашему старосте в таком случае пришлось бы выбирать — или карать убийцу (а за убийство наказать можно только убийством — строго тут), рискуя вызвать ненависть со стороны родни наказанного, или же смотреть, как подотчётный ему контингент режет друг друга.

Тут и не угадаешь, что хуже. В первом случае можно и на удар дубинкой в укромном месте нарваться, и потерять часть свиты из числа родни убийцы. Во втором — можно дождаться того, что одна половина деревни будет резать вторую. В том числе и свитские, которые тоже приходятся роднёй той или иной стороне. Так можно доиграться или до лишения власти (поскольку подобный бардак народ терпеть долго не будет — даром, что сами же его и устроили), или до той же дубинки по голове — только уже в открытую, поскольку охрана занята будет разборками между собой. Что не говори, вредная всё же работа у местного начальства.

Обычно умные туземцы, доведись им прибить кого-нибудь из односельчан, чтобы не втравливать родню в кровавые разборки, сразу же пускаются в бега: в таком случае семья потерпевшего согласно местным адатам может отправить по Тропе Духов близкого родственника убийцы, но чаще всего здесь уже власти старосты хватает, чтобы пресечь резьбу по кости и мясу. Да и родня с обеих сторон, как правило, понимает прекрасно, что от раздувания конфликта хуже будет всем, а мстить следует непосредственному виновнику.

Другой вопрос, что молодняк, чаще всего и творящий такие дела, думать головой не умеет. Но, как правило, родственники ухитряются объяснить «мокрушникам» правильную линию поведения. А там уж как повезёт — если на новом месте беглеца не убьют сразу же (что не редкость, ибо дикари-с), то кто прибивается в свиту того или иного вождя, кто спокойно живёт, с возрастом теряя молодую дурь, особо буйных всё-таки успокаивают обычным для этих мест способом новые соседи.

Алка между тем успела развести под навесом снаружи костерок и теперь тушила в горшке клубни коя, добавив туда щепотку горьковатой морской соли и травки для запаха и вкуса. Дождь почти прекратился. Я выбрался из хижины, привлечённый ароматом. Моя папуаска сидела и что-то разглядывала в паре шагов от очага.

— Муравьи — сказала она, подняв голову при звуке моих шагов.

— Ага — согласился я. Новость тоже — пара муравейников с крупными, чуть ли не в сантиметр длиной, чёрными обитателями, появилась под стенами дома уже давно, с начала сухого сезона. Иногда, когда было настроение, я мог посидеть на корточках, последить за жизнью муравьиного сообщества. А порой думал, не станут ли они жрать моё обиталище.

В ответ на отсутствие энтузиазма я был награждён небольшой лекцией о гастрономических характеристиках муравьиных яиц. Мой наивный вопрос о вкусовых и питательных качествах самих муравьёв вызвал бурное веселье моей подруги: «Ты что, они же твёрдые. И кислые».

Занялись ворошением муравьиных гнёзд. Совесть мою, протестующую против столь варварского отношения к безобидным лесным трудягам (подумаешь, пару раз меня они кусали), Алка успокоила тем, что они действительно грызут дерево и траву — так что за несколько лет, размножившись, вполне способны превратить меня в бомжа. Яиц насобирали с пригоршню. Девушка завернула их в широкий лист, вроде лопуха, и сунула в уголья.

Вышло недурно, не зная, что это, решил бы — какая-то икра странного вкуса. Сдаётся, на общедеревенских пирушках я их и раньше ел.

Дождь, ослабнув чуть-чуть, к утру опять разошёлся. Так что мастер-класс в Мужском доме работе в гончарной мастерской не помешает — по причине того, что делать там особо нечего: куча требующих хорошей сушки и обжига поделок и так ждала своей очереди, нового лепить точно не стоит, уже готовое бы от атмосферной сырости и дождя не раскисло.

На нашу поляну я заглянул забрать кое-какие инструменты, да посмотреть, не протекает ли навес, под которым стояли готовые изделия.

Понапе был как всегда на месте. Я поговорил с ним о том, о сём, помог перетащить циновку, на которой сушились чашки в сухой угол. Кстати, надо подумать над тем, как соорудить некое подобие стола, чтобы избегать контакта ждущих обжига изделий с сырой почвой. Туземцы с сидениями знакомы были, а вот со столами, как ни странно — нет, сервируя для еды циновки, лежащие на земле.

Заодно неплохо было бы полы ввести в местных домах — а то обычно здесь ограничиваются чуть приподнятой площадкой, насыпанной из окрестного грунта, утоптанного до плотного состояния. Многие выстилают полы нарванной травой. Особо эстетствующие плетут коврики из той же травы и веток. У старосты вон имеется плетёный пол на всю хижину — эксклюзивная работа. Правда, его жёны, живущие в трёх строениях рядом, довольствуются кучей маленьких ковриков. Но ходить по этим плетёнкам, изобилующим неровностями и узлами — удовольствие не очень. Хотя, может быть, это обеспечивает какой-то массаж ног.