Чтение онлайн

В эпоху Уложения 1649 г. розыскной порядок укрепляется, постепенно вытесняя из области уголовного правосудия остатки состязательного процесса. Для начала преследования за тяжкие преступления по общему правилу не требуется «истца». «А не буде на кого в смертном деле челобитчика, и по таким делам за мертвых людей истец бывает сам царь». Таким путем на первый план выступает государственный элемент преследования преступлений, а личный элемент вместе с последним и состязательное начало постепенно отодвигаются в тень. Петр I доводит розыскное судопроизводство до крайних пределов. Краткое изображение процессов говорит: «<…> процесс есть, когда судья ради своего чину, по должности судебной вопрос и розыск чинит, где, каким образом, как и от кого такое учинено преступление». Указом 1697 г., как известно, Император доводит до логического конца начало, ранее подлежавшее применению лишь в особо важных случаях, именно повелевает решать розыском все дела без исключения, не исключая и гражданских. Розыскное начало проникает также законодательство Екатерины II и Александра I, откуда переходит и в Свод Законов.

По Своду Законов маловажные дела ведались исключительно полицией (земский суд). По делам более серьезным органы следствия были отделены от органов суда. Производство следствий (до 1860 г.), по общему правилу, сосредотачивалось в руках городской и земской полиции под общим наблюдением прокуроров и стряпчих и высшим надзором гражданских губернаторов, причем в указанных в законе случаях, при следствии должны были присутствовать депутаты от того «ведомства» (духовенство, военные, купцы, мещане и т. д.), к которому принадлежал обвиняемый. Следствие разделялось на предварительное и формальное и производилось втайне. Предварительное следствие должно было установить, действительно ли имело место происшествие, заключавшее в себе признаки преступного деяния, и привести в известность все обстоятельства, указывающие на такое деяние. Формальное следствие направлялось на то, чтобы обнаружить и привести в полную ясность и известность, над каким лицом или имуществом учинено преступное деяние, в каком действии оно состояло, каким способом, когда, где, кем, с намерением или без намерения учинено и т. д., так чтобы суд не мог встретить никакого затруднения или сомнения в постановлении приговора. Поводами к начатию следствия могли быть: извещение, а также молва и слух, жалоба, донос, явка с повинной, доношения прокуроров и стряпчих. Если имеющиеся улики вызывали сильное против кого-либо подозрение, то предписывалось брать подозреваемое лицо для допроса и исследования, несмотря ни на какие личные его преимущества. Материал, добытый допросом (в присутствии депутатов), подробно записывался. Против обвиняемого принимались меры для пресечения ему способов уклонения от следствия и суда (содержание в тюрьме и при полиции, домашний арест, полицейский надзор, отдание на поруки). Затем допрашивались свидетели (непременно под присягой, также в присутствии депутатов), давалась им, если требовалось, очная ставка с обвиняемым и производился, также если было нужно, повальный обыск (допрос окольных жителей). Оконченное следствие отсылалось немедленно в надлежащее судебное место, где все «дело» вносилось в дежурную книгу, проверялось по описи и снабжалось дальнейшими необходимыми справками. Вслед за этим из дела составлялась выписка или докладная записка, где излагались существо и ход дела, приводились справки (о летах, судимости, заслугах и т. п.) и выписки из законов, и дело вносилось для доклада и решения в присутствие. В нужных случаях суд мог подвергать подсудимых вторичному допросу и, если подсудимый запирался, а подозрение было основательно, должен был, «без истязаний, уликами, а в случае нужды – увещанием священника привести к открытию истины». Но передопрос не был обязательным, и решение суда могло состояться немедленно по выслушании докладной записки, причем, по общему правилу, на рассуждение полагалось не более трех часов; мнения объявлялись членами суда, начиная с младшего; в случае разногласия производилось «словесное прение», и дело решалось по большинству голосов. При этом, если присутствующие рассуждали несогласно с законами, то секретарь суда, хотя и не имевший голоса в решении дела, обязан был представить им о том «с должною благопристойностью» и в случае неуспеха для оправдания своего записать свое представление в журнал. Приговоры и мнения надлежало составлять «по прилежном рассмотрении» всех обстоятельств дела и основывать на существе доказательств и точном разуме законов, а не «на едином лишь судейском рассуждении». Общим правилом было, что чем более тяжко обвинение, тем сильнее должны быть и доказательства. Все доказательства распадались на совершенные и несовершенные. На первом месте стояло собственное признание подсудимого, «лучшее свидетельство всего света». Далее шли совершенные доказательства <…> Окончательный подсчет доказательств, конечно, принадлежит суду. К наказанию подсудимый мог быть приговорен только на основании «точных (совершенных) доказательств или явных улик». Доказательства несовершенные, совокупно взятые, могли образовать совершенное доказательство. Если налицо только «некоторые улики», то, судя по их важности, подсудимый оставлялся в подозрении или отдавался «под надежное поручительство в добром впредь поведении» (что, однако, не освобождало его от подозрения), или обязывался принести присягу для очищения от подозрения, а если это грозило клятвопреступлением, – дело «предавалось воле Божией». Оставленного в подозрении общество мещан и крестьян могло не принять в свою среду, и он подлежал ссылке на житье в Сибирь. Если не было никаких улик, выносился оправдательный приговор.

Уездные суды выносили решения лишь по менее важным делам. Если же наказание заключалось в лишении всех или всех особых прав, в смертной казни, ссылке в каторжные работы, на поселение или на житье, в заключении в исправительные арестантские роты, рабочий дом, смирительный дом, крепость с потерей прав, – то постановлялось лишь «мнение» суда, и дело поступало на ревизию и решение палаты уголовного суда, а оттуда на утверждение к начальнику губернии. Кроме того, ряд дел, напр., дела почетных граждан, дворян и чиновников, приговариваемых к лишению прав; <…> подлежали перенесению на ревизию Правительствующего Сената. Здесь дело решалось окончательно, если сенаторы департамента и обер-прокурор приходили к единогласным выводам, иначе дело переносилось в Общее Собрание. Решение Общего Собрания должно было поступать на просмотр Министра Юстиции <…> Во всяком случае на Высочайшее усмотрение вносились дела о дворянах и чиновниках, приговариваемых к лишению прав, а также дела, по которым крепостные люди участвовали в преступлении со своими помещиками.

По делам, по которым суды первой или второй степени имели право постановлять решения (а не мнения), указанный ревизионный порядок, т. е. переход дела в высший суд в силу закона, не применялся. По этим делам участвующие в деле лица могли подавать (апелляционные) жалобы в порядке инстанций (на уездный суд – в палату уголовного суда, на палату – в Правительствующий Сенат). Но этот порядок был ограничен.

Общая картина дореформенного правосудия была в высокой степени неудовлетворительной. Неудовлетворительна была сама система судов, в которой сельские и волостные расправы, уездные суды, магистраты, ратуши, надворные суды, палаты и т. д. стояли в большом смешении, с плохо отграниченной подсудностью, сословным строем <…> Порядок суда по маловажным делам в «земском суде» нарушал самые элементарные требования правосудия. При производстве следствия по более серьезным делам стремление добиться сознания обвиняемого, несмотря на категорическое воспрещение закона, находило свое осуществление в самых уродливых и бесчеловечных формах. Юридически отмененная уже в 1801 г. пытка фактически практиковалась весьма нередко. Розыскное начало судопроизводства, соединявшее в руках судьи несовместимые функции обвинения, защиты и самого суда, создавало психологическую невозможность спокойного и беспристрастного правосудия. В то же время приговор суда выносился не на основании свободного внутреннего убеждения, основанного на обсуждении всех обстоятельств дела в их совокупности, а на основании формальных, предустановленных доказательств, в силу чего приговоры суда нередко противоречили явной очевидности. Огромный процент судебных приговоров (87,5 %) падал на «оставление в подозрении», которое в силу соединявшихся с ним правовых и бытовых последствий на деле превращалось в жестокое наказание. Решались все дела не в условиях непосредственного общения суда с обвиняемым и свидетелями, а канцелярским способом, на основании предварительных выписок и докладов. Судебные действия покрывала глубокая тайна <…> Каждое дело должно было проходить бесконечную канцелярскую волокиту. Этому способствовал как порядок доказывания и стремление добиться сознания подсудимого, так и ревизионный порядок пересмотра дел высшими судебными инстанциями в силу закона. Правительственные мероприятия, направленные на борьбу с этим явлением, не достигали положительных результатов.

Плохое состояние нашего правосудия в значительной степени объяснялось и самим положением, и составом судей. Судебный строй воспитывал в них чувство постоянной зависимости. Зависимость судей поддерживалась и их нищенским материальным положением – они получали гораздо меньшее содержание, чем чины административных учреждений. Это влекло за собой то последствие, что на судейские места поступали наименее способные люди, а с другой стороны – неминуемо вело к неимоверному развитию взяточничества. Огромное количество судей в целом ряде магистрат и ратуш и даже в уездных судах были неграмотны, и ответственность за правильное изложение и решение дела лежала на секретарях.

Печальное положение нашего правосудия, конечно, не оставалось незамеченным, и история сохранила много следов горького сознания современниками окружавшей их «неправды черной». Эту неправду отмечает изящная литература (Кантемир, Фонвизин, Капнист, Гоголь, Островский, Некрасов, Салтыков-Щедрин); о ней говорит публицистика (Хомяков, Аксаков, Глебов); о ее искоренении мечтают планы и проекты реформ как общеполитических (начиная с декабристов), так и административных (Мордвинов, Державин, Кочубей); ее причины исследует наука (Куницын, Арсеньев, Спасович, Утин, Чебышев-Дмитриев). С конца XVIII в. возникают и практические планы судебного преобразования. Еще в 1767 г. Десницкий представляет Императрице Екатерине II проект преобразований, в котором указывает на необходимость гласности, несменяемости судей, состязательного начала судопроизводства, самостоятельной адвокатуры и суда присяжных. В комиссии 1804 г. Радищев настаивает на равенстве всех сословий перед законом, отмене допросов с пристрастием, введении судов с присяжными и публичности судопроизводства. Сама комиссия, предположение которой утверждено было Императором Александром I 24 мая 1805 г., высказывается за ограничение числа судебных инстанций. В составленном в 1803 г. по предложению мин. вн. д. Кочубея проекте Сперанского требуется отделение суда от полиции, суд присяжных, публичность судопроизводства и введение окончательного производства в Сенате без дальнейшего пересмотра дел верховной властью. В 1820 г. вырабатывается проект об устройстве присяжной адвокатуры, в котором намечены основные черты ныне действующего права. В комитет 1826 г. вносится проект Балугьянского <…> В 1836 г. мин. юст. Дашковым представляется Государю записка о мерах к исправлению законов о судопроизводстве гражданском и уголовном, которая получает полное одобрение. В половине 50-х годов обширный план судебных преобразований вырабатывается комиссией гр. Блудова. Наконец, в 1861 г., после освобождения крестьян и решительного поворота правительства в сторону коренных реформ, наступает период смелого творчества, закончившийся изданием Судебных Уставов 1864 г.

В октябре 1861 г. Император Александр II повелел представить ему сведения о ходе всех вообще работ Государственного Совета по судоустройству и судопроизводству. В представленной вследствие этого повеления записке Государственный Секретарь Бутков указывал на затруднения в работах Совета в силу несогласованности представлявшихся в разное время проектов и на необходимость определить и утвердить основные начала предполагаемого судопроизводства. Государь согласился с этой мыслью и <…> утвердил порядок рассмотрения в Государственном Совете проектов судебной реформы. Соединенным Департаментом Совета было повелено составить записку обо всем, «что может быть признано относящимся к главным, основным началам, предположенным для устройства судебной части в Империи, так чтобы сия записка обнимала, в возможной полноте и ясности, все многоразличные предметы, к сей части принадлежащие, именно: 1) судоустройство, 2) судопроизводство гражданское, 3) судопроизводство уголовное и, наконец, 4) нужные временные меры для перехода от порядка, ныне существующего, к предполагаемому новому» <…> Эта историческая записка об «основных началах» была составлена и разослана членам Государственного Совета 22 января 1862 г. Сверх сего, по инициативе председательствующего в Соединенных Департаментах кн. Гагарина, Государь Император, принимая во внимание ценность имевшихся замечаний на проекты судоустройства и судопроизводства, повелел «изложить в общих чертах соображения Государственной Канцелярии и прикомандированных к ней юристов о тех главных началах, несомненное достоинство коих признано в настоящее время наукой и опытом европейских государств и по коим должны быть преобразованы судебные части в России». Все эти труды были выполнены под главным руководством Государственного Секретаря В. П. Буткова и его ближайшего сотрудника С. И. Зарудного при участии H.A. Буцковского, А. Н. Вилинбахова, П. Н. Даневского <…> К. П. Победоносцева, Д. А. Ровинского, Н. И. Стояновского и С. П. Шубина <…> Высочайшему повелению 9 апреля 1862 г., как «основные начала», так и «соображения» были внесены в Соединенные Департаменты Государственного Совета. Соединенные Департаменты посвятили их обсуждению 16 заседаний, с апреля по июль 1862 г., и 29 сентября 1862 г. выработанные ими «Основные Положения» судебной реформы были утверждены Государем. Сущность их заключалась в полном отделении судебной власти от власти исполнительной и законодательной; в установлении единого бессословного суда; в ограничении количества инстанций; в введении в отправление правосудия народного элемента; в учреждении института выборных мировых судей; в замене розыскного порядка процесса порядком состязательным, с поручением обвинения органам прокурорского надзора, а защиты – сословию присяжных поверенных; в отмене формальной системы доказательств; в установлении гласности и устности процесса. В конце декабря 1863 г. разработанные на основании этих Положений проекты были внесены в Государственный Совет, который закончил их рассмотрение в течение 1864 г. 20 ноября 1864 г. новые Судебные Уставы получили Высочайшее утверждение. В Высочайшем Указе, повелевавшем Правительствующему Сенату опубликовать их во всеобщее сведение, говорилось, что одним из первых желаний Государя, всенародно возвещенных в манифесте 19 марта 1856 г., было «да правда и милость царствуют в судах», что новые законы вполне соответствуют мысли Государя «водворить в России суд скорый, правый, милостивый, равный для всех подданных, возвысить судебную власть, дать ей надлежащую самостоятельность и вообще утвердить в народе то уважение к закону, без коего невозможно общественное благосостояние и которое должно быть постоянным руководителем всех и каждого, от высшего до низшего». Указ заканчивался словами: «Призывая благословение Всевышнего на успех этого великого дела, Мы радостно выражаем надежду, что намерения Наши осуществятся при ревностном содействии Наших верноподданных, как каждого отдельно в кругу личной его деятельности, так и в совокупном составе обществ, сословий и земства, ныне по воле Нашей на новых основаниях образуемого».

17 апреля 1866 г. новые судебные установления были открыты в Петрограде, а 23 апреля того же года в Москве <…>

Первые шаги деятельности новых судебных установлений были приветствуемы всеми общественными кругами. Всех привлекала простота нового суда, его доступность, быстрота решения дел, участие присяжных. Первый отчет Министра Юстиции отмечает общее сочувствие, с которым был встречен новый суд <…>

К сожалению, такое положение не могло продолжаться на долгое время. Прочны и устойчивы лишь те учреждения, которые питаются соками из самой общественной среды и обстановки, в которой им приходится действовать. Эта обстановка, создаваемая всеми условиями жизни дореформенной России, не была благоприятной для новых судебных установлений. Сама судебная реформа, как ни подсказывалась она ее непосредственными задачами, и была задумана, и ожидалась обществом, как один из этапов на пути к общему гражданскому и политическому освобождению. Отсутствие дальнейшей деятельности в этом направлении немедленно отразилось на судьбе реформы.

Уже в Департаментах Государственного Совета часть проектируемых Основных Положений вызвала некоторые разногласия, а частью и исправления, и результат работ, представленный Государю, являлся компромиссом между началами, пригодными для свободного политического строя, и другими началами, подсказываемыми консервативными соображениями <…>

Широко намеченная компетенция суда присяжных была тогда же ограничена. В Департаментах Государственного Совета говорилось, что преступления государственные, «как направленные не против частных лиц или отдельных членов общества, а против всего государства или Верховной власти, гораздо важнее и опаснее всех других преступлений, но по особому свойству своему не всегда и не во всех членах общества возбуждают такое отвращение, какое возбуждают другие преступления, особенно если прикрываются ложной наружностью мнимого желания общественного блага <…> С другой стороны, часто вследствие случайного стечения совершенно посторонних обстоятельств, некоторые действия получают в глазах большинства всего населения такое преступное значение, что оно, увлекаясь мщением, страхом и ненавистью, готово придумать для них такие казни, от которых давно уже отказалось правосудие, а еще чаще, вследствие болезненной подозрительности, способно даже действия, вовсе ничего не значащие, принять за важные преступления. При таком настроении умов предоставить присяжным решение вопроса о виновности или невиновности лиц, обвиняемых в государственных преступлениях, значило бы отдать их на жертву народной мстительности». В результате рассмотрение этих преступных деяний было передано суду палат с сословными представителями и Верховному Уголовному Суду.

Таким образом, уже Основные Положения отразили на себе следы некоторой борьбы и вынужденных соглашений и уступок. Позднейшее их обсуждение внесло в них еще больше изменений. Но эти изменения были ничтожны в сравнении с теми, которые явились результатом более позднего законодательства [21] . Вот крупнейшие из них.

В 1866 г. издан закон о печати, судопроизводственные постановления которого составили ст. 12131 и сл. <…> уст. уг. суд. В нем заключались уже значительные изъятия из общих правил судопроизводства по Уставам 1864 г. в сторону усиления полицейского элемента на счет судебного.

В 1870 г. состоялось Высочайшее разрешение министру юстиции на откомандирование для исполнения обязанностей судебных следователей чиновников министерства юстиции <…>

В 1874 г. приостановлено открытие Советов присяжных поверенных и закреплена зависимость адвокатуры от суда. Этот порядок вновь изменен только в 1904 г. (прим. 1 и 2 к ст. 357 учр. суд. уст.).

В 1885 г. сильно поколеблено начало судейской несменяемости (ст. 243, 295, 2951, 2952 учр. суд. уст.).

В 1887 г. установлены значительные ограничения начала публичности судебных заседаний (ст. 620 и сл. уст. уг. суд.).