Чтение онлайн

Вот, следовательно, что составляет предмет спора между сторонниками и противниками диалектики. Некоторые из числа последних занимают крайнюю позицию. Вместе со св. Петром Дамиани они настойчиво утверждают, что разум в христианстве не имеет никакого учительного авторитета… Они рассматривают как святотатство любое вторжение диалектики в священный текст. С колоссальным упорством они отстаивают трансцендентность христианской веры, уникальность истины, данной нам не для того, чтобы мы подгоняли ее под науку, а чтобы по ней мы строили нашу жизнь в покаянии и отказе от мира. В этом выражается аскетико-монашеское решение, которое мы вскоре вновь обнаружим у св. Бернарда, а позднее — у Паскаля. Такой взгляд неотъемлемо присущ христианству.

Однако допустима и другая позиция. Действительно, существует взгляд, впоследствии усиленно поддерживаемый Церковью и состоящий собственно в том, что вся информация должна быть упорядочена иерархически. Именно такая мысль и овладела Ланфранком, соперником Беранже и основателем того самого Бекского аббатства, где вскоре расцветут важные идеи св. Ансельма. [321]

Св. Ансельм (1033–1109) считается "Отцом схоластики". Руководствуясь учениями Платона и св. Августина, он пытался найти рациональную основу тому, что составляет предмет веры. Однако он никогда не впадал в крайний рационализм, ибо вера для него всегда являлась пробным камнем богословия. Два основных его принципа значительно способствовали примирению соперничающих сторон спора о роли человеческого разума в отношении к откровенным истинам: Fides quaerens intellectumи Neque enim quaero intelligere ut credom, sed credo ut intelligam. [322] Св. Ансельм, в сущности, настаивал на том, что без веры человек просто не может понять откровенные истины (Qui non crediderit, non intelliget). [323] Следующие положения, одно — св. Ансельма, а второе — Алмера, его ученика, раскрывают понимание Ансельмом отношения между верой и разумом:

Ни один христианин не должен публично обсуждать, почему католическая Церковь в полноте верит и открыто исповедует истинность определенной доктрины. Однако, имея простую веру и усердно следуя ей в жизни, он может настойчиво пытаться обосновать ее рационально. Если он ее поймет, пусть благодарит Бога. Если нет, то глупо протестовать. Пусть покорно склонит голову. [324]

Хотя мы верим во все, во что призывает нас верить (о Христе) Писание…, мы, тем не менее, ощущаем большую сладостность, если разуму каким-то образом удается постичь, что объект нашей веры должен именно совпадать, а не отличаться от того, чему учит нас наша вера. Бог есть высший ratio, и в Нем заключен источник всего рационального доказательства. [325]

Св. Ансельм победил в борьбе с крайностями отдельных сторонников диалектики, и в то же время помог успокоить страхи не отличающихся гибкостью традиционалистов. Однако в вопросе введения новых методов богословского исследования лавры принадлежат Петру Ломбардскому (+1160). К этим методам относятся: использование аристотелевской философии и обсуждение богословских вопросов с помощью обзора мнений (sententiae)богословов и Отцов Церкви. Наиболее известный труд Петра Ломбарского — Четыре книги сентенций, почему его самого и назвали "Магистр Сентенций". СентенцииПетра Ломбарского составляли основу в изучении богословия. [326]

Возникшая схоластическая система неизбежно перешла от постановки вопросов и ответов на них к изучению библейских и патриотических источников богословия; дедуктивные рассуждения со временем повсеместно вытеснили lectio divina, исключая монастыри традиционного типа. Многие богословы рассматривали себя только в качестве проводников в жизнь положения св. Августина: "Desideravi intellectu videre quod credidi". К тому же многие из "новых богословов" действительно придерживались, по крайней мере теоретически, той точки зрения, что грядет конец спекулятивного богословия, и видели его совершенствование в созерцании. Однако по мере того, как догматическое и нравственное богословие становилось все более и более рациональным, обособлялись также аскетизм и мистицизм. Положение осложнялось еще и тем, что св. Бернард, Гийом де Сен-Тьерри, Хуго Сен-Викторский и Роберт Гроссетест вынуждены были активно противостоять излишней диалектичности Абеляра и провозглашать примат веры над рациональным познанием истин откровения. Ванденбруке обобщает ситуацию следующим образом:

Схоластический метод богословского исследования, появившийся на свет в этом веке, представлял собой действительно новый метод. Магистр Сентенций стал главным авторитетом, или, по крайней мере, непременным ориентиром. Надвигалась, следовательно, страшная опасность, угрожавшая слишком реально тем, что собственно чтение Библии и святых Отцов будет предано забвению или отойдет на низший уровень — предзнаменование отхода богословия (уже оформившегося в науку) от мистики, и уж во всяком случае — от духовной жизни. Последняя будет отныне ограничена сферой чисто религиозного чувства, в то время еще не лишенного проницательнго понимания предмета веры и "вкусом" к нему; но мистике суждено было превратиться в самодовлеющую ценность и даже дойти до отрицания интеллектуальных основ, на которых она покоилась прежде. Вскоре она будет сведена к "незнанию" с дионисиевым оттенком, что затем будет возведено в принцип как необходимое условие духовного возрастания. [327]

СВ. ДОМИНИК И БРАТЬЯ-ПРОПОВЕДНИКИ

В тринадцатом веке, как и в двенадцатом, монашеская жизнь продолжала развиваться. Процесс развития, конечно, включал в себя как сохранение отдельных элементов традиции, так и различные нововведения. Разнообразие новых форм монашеской жизни достигло в результате таких масштабов, что состоявшийся в 1215 г. Латеранский Собор и Лионский Собор 1274-го года запретили впредь создание новых монашеских организаций.

Тем не менее в тринадцатом веке появляются два новых ордена: орден францисканцев и орден доминиканцев. Оба они были основаны как нищенствующие и проповеднические, а потому во главу угла ставили строгое соблюдение обета бедности и проповедническое служение. Однако преемственность между вновь созданными нищенствующими орденами и старыми формами монашества, а также жизнью уставных каноников была весьма ощутимой. Рискуя заслужить упрек в излишнем упрощении, мы можем все-таки сказать, что францисканцы приспособили к новым нуждам бенедиктинскую форму монашества, тогда как доминиканцы воспользовались монастырскими уставами премонстрантов, поставив в центр этих уставов тщательнейшее изучение священной истины, отличавшее каноников св. Виктора.

Нищенствующие ордена, однако, явили собой не просто развитие форм монашеской жизни; их значение далеко не исчерпывалось этим, в них нашли свое выражение жизненные потребности Церкви: потребность возврата к жизни по Евангелию (vita apostolica);необходимость реформы монашеской жизни, особенно в области соблюдения обета бедности; необходимость искоренения появившихся ересей; потребность повышения уровня епархиального духовенства; Необходимость проповедования Евангелия и совершения таинств ради удовлетворения потребностей верующих. Все это особенно отличало доминиканцев, сознательно и однозначно устремленных к разрешению проблем своего времени и к развитию "нового" богословия — схоластики. Францисканцы, как мы увидим ниже, больше придерживались традиции древнего монашества и стремились вернуться к простоте и бедности.

Св. Доминик Гусман, родившийся в 1170 г. или в 1171 г. в Калеруэге (Испания), был помощником настоятеля каноников-августинцев кафедрального капитула в Осме. Сопровождая в путешествиях епископа Диего де Асеведо, он впрямую столкнулся с альбигойской ересью, разрушительно действовавшей на Церковь южной Франции. Узнав о неудаче легатов, пытавшихся обратить французских еретиков, епископ Диего принял радикальное решение — распустить свою свиту и стать, подобно апостолам, странствующим проповедником, путешествущим, как нищий, только пешком.

Осенью 1206 г. Доминик основал первый монастырь доминиканок в Пруйе; в конце 1207 г. епископ Диего скончался в Осме, куда вернулся за новыми проповедниками. С его смертью проповедничество не прекратилось, а было продолжено Домиником, который с одобрения Папы Иннокентия III и Авиньонского Собора (1209) почти в полном одиночестве проповедовал с 1209 по 1213 г.г., во время Крестового похода против альбигойцев во главе с Симоном Монфором. К 1214 г. к Доминику присоединилась группа единомышлеников, и в июне 1215 г. Фулк, епископ Тулузский, издал документ, в котором объявлял: "Мы… Фулк… утверждаем брата Доминика и его единомышленников проповедниками в нашей епархии… Они, как и подобает монахам обязуются передвигаться пешком и проповедовать истины Евангелия в евангельской нищете". [328] Следующий шаг состоял в получении одобрения Святого Престола, что являлось непременным условием в век, когда проповедь была прерогативой епископов. Такая возможность представилась Доминику во время пребывания в Риме, куда он попал, сопровождая епископа Фулка на Латеранский Собор, созванный в ноябре 1215 г. Согласно Иордану Саксонскому, Доминик желал получить два утверждения: папское признание ордена, посвятившего себя проповеди, и папское разрешение принять в качестве источников дохода принесенные общине в Тулузе пожертвования". [329]

Несмотря на то, что Папа Иннокентий III благосклонно отнесся к прошению, он, однако, посоветовал Доминику вернуться в Тулузу и решить со своими единомышленниками вопрос о принятии устава. [330] Выбор пал на Правило св. Августина, что было вполне логично, по мнению Хиннебуша:

Выбор был продиктован специфичностью той цели, к которой стремился св. Доминик — спасение душ с помощью проповеди — первостепенной функции духовенства. Наиболее отвечало этой цели Правило св. Августина. В предыдущем веке оно было Правилом par excellenceканоников, монашествующих клириков. По вниманию, сосредоточенному главным образом на личной нищете и братской любви, по направленности на общежительство, характерное для христиан апостольского времени, это было по сути апостольское Правило, что подтверждалось и личностью самого автора. Предписания Правила имели достаточно общие формулировки и допускали широкую трактовку; Правило не стало бы помехой в разработке конкретных конституций, в которых предполагалось определить специфическую задачу ордена. [331]