Чтение онлайн

В результате изучения древностей история апостольского движения оказалась тесно связанной с историей римского города; его стали трактовать как безусловно городское, а его членов — как профессиональных торговцев, потерявших традиционные семейные связи.13 Однако это не должно закрыть от нас те глубокие перемены в общем экономическом процессе, в том числе в сельском хозяйстве, которыми сопровождалось рождение христианства.

Недавно двое специалистов по истории поздней античности, Н. Зильберман и Р. Хорсли, предприняли попытку суммирования материала — и убедились, что археология рисует мир I в. н. э. как сотрясаемый экономическими и культурными конфликтами, политическими переменами, затрагивавшими отнюдь не только и не столько горожан, но в первую очередь — жителей «романизируемой сельской глубинки» (Silberman, 1996). С приходом империи произошли глубокие изменения в земледелии, системе расселения, межрегиональных экономических связях. Ранее автономные районы от Испании до Евфрата и от Британии до Верхнего Египта были связаны централизованным управлением и все более контролируемыми торговыми отношениями; мир втягивался в быстро унифицировавшуюся экономику. Источники говорят об обширных конфискациях и передаче земли римским ветеранам и чиновникам; о растущем налоговом гнете; о задолженности свободных крестьян; о поборах с покоренных земель. Многочисленные сельские усадьбы заменяются немногими «плантациями». Параллельно идет освоение и заселение ранее пустынных земель, но резко сокращаются местные городские рынки и наступает упадок провинциальных столиц.

Обследование сельских поселений Галилеи показывает экономические причины и условия начала христианского движения. Распад традиционного сельского общества особенно заметен при проримском царе Ироде Антипе (4 г. до н. э. — 39 г. н. э.). Здесь, в предгорьях, для сельского пейзажа «осевой эпохи» еще характерны маленькие деревни на вершинах (похожие на израильские поселения железного века 1200-600 до н. э.). Но сложная и живая система смешанного сельского хозяйства быстро расстроилась под бременем войн с Римом и налогов Ирода. Столица Ирода, Тиберия, заселялась насильственно, за счет сгоняемых отовсюду крестьян, что имело далеко идущие последствия для сельского хозяйства на всем пространстве от Назарета до Галилейского озера. Ведущиеся сейчас раскопки административного центра Галилеи Сепфориса показывают, до какой степени пограничная, полунезависимая страна подпала имперскому влиянию, усвоив роскошные городские постройки и общественные здания римского типа.

По словам Эрика Мейерса, греко-римская цивилизация была силой, которая «дала как евреям, так и грекам новые средства выразить местную культуру иным, и часто очень привлекательным, способом» (Меуers, 1994). Археология показывает это во всем — в планировании городов, архитектуре, формах керамики и художественном стиле. Однако новая культурная среда была частью более широкой социальной системы и ее сложение дорого обходилось низшим и средним слоям общества, хотя высшие извлекали из нее немало ценного. Неприятие богатства в учении Христа хорошо известно и его притчи о «пресыщенных» и «смеющихся» обращены как раз к тем, чьи дома и гробницы составляют украшение отчетов об археологических раскопках.14

Драматические экономические изменения, принесенные Римом другим территориям, показали современные раскопки в Галатии (С. Митчелл) — одном из первых районов, посещенных Павлом (Деяния 13; 14, 16:6; 18:22). После аннексии провинции Августом были установлены новые высокие налоги и сложились новые зерновые хозяйства, принадлежавшие римлянам или романизированной знати. Римские колонии возникли в Антиохии Писидийской, Иконии и Листре. Результатом были социальные изменения, разрыв культурных традиций и семейных связей. Это коснулось не только Галатии: войны десятилетиями опустошали окрестности македонских городов Филиппы и Фессалоники (Филиппы были полем двух огромных сражений, последовавших за убийством Цезаря). Лишь после колонизации римскими ветеранами они возродились как центры управления и торговли. Так что последователи Павла, члены самостоятельных общин, вполне могли быть продолжателями галилейского движения протеста, воспринимавшего приход Царства Божия в буквальном смысле, как событие, которое избавит «от настоящего лукавого века» (Гал. 1:4). (Silberman, 1996).

Романизация вернула города Греции и Малой Азии к процветанию — но оно охватило не всех, живших под владычеством Рима, хотя имперские программы цинично обещали «равные доли» римской аристократии и провинциальным чиновникам, местной знати и торговцам, богатым и бедным. Римские сатирики в ответ только смеялись. Христиане же предлагали радикальный путь борьбы, проповедуя разрыв с основными принципами, на которых держалась власть империи. Апостол Павел предупреждал, что «мир и безопасность» могут рухнуть в одночасье (1 Фесс. 5:3). Считают, что выбор Павлом для проповеди Коринфа мог иметь глубокий смысл. Именно отсюда управляли всей Грецией (римляне уничтожили город в 146 г. до н. э., но в 44 г. до н. э. Юлий Цезарь вывел сюда колонию ветеранов). Новый Коринф быстро стал провинциальной столицей, крупнейшей римской метрополией в Греции, в шесть раз превосходившей любой другой город. Это был центр служения обожествленному императору и перекресток потоков населения, товаров, ценностей и идей со всего Средиземноморья. План города-колонии и новые римские дороги, связавшие города и порты Коринфии — выдающийся успех римских градостроителей.

Раскопки в Беотии и области Коринфа свидетельствуют одновременно о резком уменьшении населения, обнаруживают запустевшие и оставленные города, смену путей и узлов управления, религиозных центров. Новые работы по ландшафту Ахайи показывают, что изменилось буквально все: дороги, надгробия, распределение земли, местонахождение святилищ. В результате возникали новые границы, не только территориальные и культурные, но и политические, разделившие боровшиеся древние греческие общины и новые римские города. Ясно, что современное прочтение двух Посланий к коринфянам должно исходить из такого исторического контекста и видеть в действиях общины ответ на имперскую реальность. Мир первых христиан рос не на статичном фоне из колонн, акведуков и элегантных романизированных городов, как казалось еще в начале века (хотя все это, разумеется, существовало). Это менее всего мир воображения, замкнувшийся в духовных исканиях, — это «общество в процессе изменений, самоадаптации и самоассимиляции по отношению к новому имперскому порядку… каковой процесс Претерпевали из века в век бесчисленные подчиненные сообщества». (Цит. по: Silberman, 1996).

Возвращаясь в Малую Азию, нужно отметить, что успехи именно здесь, где более тысячи лет билось сердце христианского мира, вдохновили многих. С ним сотрудничала французская школа в Афинах, австрийские и американские ученые; многолетнюю программу «археологических путешествий» при поддержке из Стамбула начали немцы, пользовавшиеся по политическим мотивам в Турции особыми правами. Но Малая Азия оставалась опасным местом (например, немецкий путешественник и собиратель древностей Карл Буреш умер в 1896 г. в Лидии от малярии просто потому, что находился в слишком отдаленной деревне). Тем удивительнее появление на этой арене исследователя-женщины. Гертруда Белл (1869–1926) — типичная героиня викторианской эпохи, когда престиж женщины быстро возрастал благодаря подвигам самоотверженного служения в медицине, науке, революционной и политической борьбе. Обладая независимым состоянием и дипломатическими связями, Белл работала как сестра милосердия в сербской армии на Балканах, посетила в 1892 г. посольство в Тегеране, выучила персидский и арабский. Сегодня дипломатическая карьера была бы ей обеспечена, но в те годы она была невозможна, и Белл, после смерти жениха, целиком посвятила себя Востоку. Она была среди немногих европейцев, которые понимали язык друзов Хаурана и оказала неоценимую помощь Ричарду Вулли в «Уре халдеев». Но еще раньше, в 1905 г., судьба свела ее с Рамсеем. Для истории христианских памятников их встреча не менее примечательна, чем свидание Стэнли и Ливингстона в исследованиях Африки (Bell, Ramsay, 1909).

Рамсей, вернувшись в Азию в 1899 г., работал тогда в Бин Бир Килиссе — одном из самых удивительных мест христианского строительства. Это плато, окруженное тремя горными хребтами, в 160 км восточнее Иконии. Центр района — город Барата (V в.) окружен остатками Церквей и монастырей. Оказалось, что местность была заселена с V в. по рубеж XI–XII вв. (в переводе ее турецкое название означает «Тысяча и одна церковь»). Их, правда, насчитывалась не тысяча, но все-таки несколько десятков (до 60), хотя многие относились к позднему периоду освоения — 850-1100 гг. В то время как раз стали известны работы Гзелля в Нумидии (см. ниже); Белл заинтересовалась христианской архитектурой и не была разочарована. Ее поразило сходство церковных планов, причем не только самые общие черты (базиликальность, выделение сакристии), но и размещение алтаря в восточном конце храма в огороженном пространстве, окруженном низким барьером, и другие, казалось, частные, совпадения.

Бин Бир Килиссе, действительно, было раем для историка архитектуры. Здесь прослеживалось все развитие ранних христианских зданий от базилик V в. к крестообразным церквям, ориентированным на постройки Юстиниана в Константинополе, а затем к купольным (крестообразным и октагональным) храмам X в. В монастырях еще видны были длинные линии дормиториев времен Юстиниана, трапезные, залы собраний и огромные прямоугольные дворы, окруженные зданиями, включая церковь. Увы, Белл и Рамсей приехали как раз вовремя, чтобы наблюдать процесс «вторичного освоения» плоскогорья. На их глазах население, занимая земли, разрушало остатки зданий. Средств на полное изучение и фиксацию памятников не было, приходилось довольствоваться осмотрами, общим описанием и съемкой. Для подробных исследований требовалась финансовая поддержка, «а ведь деньги были не там», замечает меланхолически современный историограф У. Френд Кносский дворец на Крите, города Греции минойского периода, только что открытые Судан и Нубия впитывали средства, как губки. Недаром даже ученики Рамсея, Кальдер и Андерсон, не смогут продолжить работ по изучению церковной архитектуры Анатолии.

А ведь внутри Малой Азии скрывались и другие, не менее интересные, раннехристианские районы. Один из них открыл науке Густав Мендель в Каппадокии, в 85 км западнее Кесарии. Здесь, в скалистой труднодоступной местности, в вулканических горах оказались высеченными монастыри и церкви. Этот странный район давно привлекал европейцев. Еще в XVIII в. Поль Лукас рассказывал о плато, «покрытом пирамидами, округлыми каменными сводами и отдельными кратерами» Описание больше подошло бы для пейзажа лунного, чем земного — немудрено, что Людовик XV ему не поверил. С конца иконоборческого периода (843 г.) и до XIII в. здесь строили часовни и церкви, покрывая стены яркими фресками с неожиданными композициями. В XX веке исследование скальных комплексов Каппадокии, сначала определенных исключительно как монастырские, уже не прерывалось. Архитектура, особенно с точки зрения ее литургических функций, весьма отличная от константинопольской, дает пример замкнутого развития однажды приобретенных форм под воздействием заказа и местных служебных потребностей. (См. гл. VI).

В целом открытие «христианской Малой Азии» имело огромное стимулирующее значение. Именно здесь впервые был поставлен вопрос можно ли изучить по церковным древностям почти неизвестный мир бесчисленных «неортодоксальных» направлений в религии, из которых, собственно, и складывалась жизнь христианства в первые века и которые «большие» церковные миры — католичество и православие — позднее станут называть еретическими или сектантскими. Полученный ответ был явно положительным. Материалы Малой Азии показали, что христианство дало народам Азии и Африки формы для самовыражения, творческий простор. Оно стало важным стимулом сложения многих самобытных культур, среди которых такие, как сирийская и коптская.15