Чтение онлайн

Итак, рассматривая фотографию человека, мы можем с уверенностью заключить, что этот человек существует (или существовал) в действительности. От нашего наличия в мире мы можем с уверенностью заключить что существует наш Прообраз — Бог. Именно это имел в виду Державин, когда написал «я есмь — конечно есть и Ты!».

Далее обратимся к следующим строкам: «Ты есть! — Природы чин вещает, //Гласит мое мне сердце то, // Меня мой разум уверяет, // Ты есть — и я уж не ничто!»

Первая строка говорит, что в пользу бытия Божия, в пользу существования Творца мира убедительно свидетельствует «чин природы», то есть порядок и законосообразность реального мира. Другими словами, если реальный мир столь премудро устроен, то, несомненно, существует и его высший премудрый Устроитель, то есть Бог.

Здесь можно привести такой пример. Предположим, что человек из первобытного племени в африканских джунглях, который никогда не видел часов, однажды находит на лесной тропе часы, которые накануне обронил белый путешественник. Хотя туземец никогда не встречал ничего подобного, он, я думаю, сразу же догадается об искусственном происхождении этого странного предмета. Он поймет, что этот предмет не упал с дерева, а имеет своего создателя, наделенного разумом. Об этом ему предельно ясно скажет устройство предмета, который оказался в его руках.

Подобным образом, наблюдая в высшей степени премудро устроенный материальный мир, мы легко приходим к выводу, что этот мир имеет своего Творца.

Анализируемые строки оды представляют собой утверждение, что у нас есть два источника доводов в пользу существования Бога — это разум, то есть рациональная (логическая) мысль, и наше сердце, то есть непосредственное глубинное эмоциональное чувство Бога.

Можно сказать, что разумом мы, так сказать, «вычисляем» Бога — приводим логические доводы в пользу Его существования; а сердцем мы непосредственно воспринимаем, чувствуем Бога — принимаем Его в себя. И конечно же, для нашего сердца Бог гораздо ближе, чем для нашего разума. «У сердца есть свои резоны — которых не знает разум», — сказал Блез Паскаль.

Важно обратить внимание на обращение поэта к Богу: «Ты есть — и я уж не ничто!» Почему человек есть «не ничто»? Ответ содержится в последующих строках оды. Человек — это связь между материальным и духовным мирами, созданными Богом: «Я…поставлен…в…средине естества…,//Где кончил тварей Ты телесных,//Где начал Ты духов небесных//И цепь существ связал всех мной». Человек, по мысли Державина, это место соединения, место связи мира духовного с миром материальным. Он говорит, что без нас сотворенный Богом мир распался бы. Таким образом, мир нуждается в нас! Мы, по замыслу Бога, играем очень большую роль во вселенной. Именно это выражает Гаврила Романович, когда говорит, что мы — «не ничто».

Завершается процитированный мною отрывок словами, что Бог является «душой нашей души», то есть «сердцевиной нашей сердцевины», — самым важным, самым значительным, самым ценным, что может в нас быть.

Когда мы призываем Иисуса войти в наше сердце, то мы призываем Его стать именно душой нашей души!

Эвтаназия… Что же это такое? Слово «эвтаназия» имеет греческое происхождение и означает дословно «прекрасная смерть». В данном случае имеется в виду безболезненное умерщвление безнадежно больного человека. В Голландии, например, эвтаназия практикуется уже несколько лет, но споры о допустимости ее не затихают. Попробуем разобраться с этим вопросом и определить христианскую позицию в этом вопросе.

Сторонники эвтаназии говорят, что в случае необратимой и мучительной болезни смерть может считаться благом для умирающего или, по крайней мере, не является для него злом. Речь идет о ситуациях, когда развитие фармакологии и медицинской техники позволяет долго поддерживать жизнь смертельно больного и мучительно страдающего человека.

Сторонники эвтаназии убеждают нас, что жизнь является благом лишь тогда, когда в ней удовольствия преобладают над страданиями, положительные эмоции преобладают над отрицательными. Они говорят, что в случае эвтаназии осуществляется выбор между страданием и благом — выбор в пользу блага. Но их утверждение — не что иное, как софистическая игра словами, поскольку в случае эвтаназии осуществляется совершенно иной выбор — не выбор между страданием и благом, а выбор между страдальческой жизнью и смертью. Можем ли мы сказать, что жизнь в страданиях наверняка хуже отсутствия жизни, хуже смерти? Нет, конечно, мы не можем этого сказать! Более того, жизнь сама по себе есть благо, данное нам Богом! Умирание, даже мучительное умирание, есть часть жизни, причем оно может оказаться важнейшей частью жизни умирающего человека, важнейшей и для него самого, и для окружающих его людей. Процесс умирания может стать временем глубочайшего осмысления собственной жизни, обретения смысла жизни вообще. Кроме того, медленное умирание дает время для примирения и взаимопрощения уходящего из этого мира человека и людей, пока еще остающихся в этом мире…

Другое дело, что поддержание жизни на стадии умирания с помощью сложных медицинских технологий может обходиться слишком дорого. Бывает и так, что средств, которые тратятся на поддержание жизни в безнадежных ситуациях, хватило бы на то, чтобы вылечить многих других людей. Здесь есть реальная проблема выбора. Но эта проблема, думаю, относительно легко решится, если мы поймем, что дорогостоящее поддержание жизни в безнадежной ситуации очень часто представляет собой насильственное удержание человека в этой жизни, когда он уже готов к переходу в иной мир, когда Бог призывает его. В подобных случаях, думаю, вполне допустим отказ от «терапевтической настойчивости», допустимо прекращение дорогостоящих или несоразмерных ожидаемому результату медицинских процедур. В подобных случаях мы просто признаем невозможность противостоять смерти, мы отказываемся продлевать мучительную агонию, ибо «должно человеку однажды умереть, а потом суд». В какой-то степени предвосхищая общий вывод, можно сказать, что с христианской точки зрения недопустимы ни насильственные прерывание жизни, ни насильственное же продление ее. Конечно, в конкретных ситуациях, когда врачам, родственникам пациента и самому умирающему приходится принимать ответственное решение об отказе от терапевтической настойчивости, это решение может быть очень нелегким и даже мучительным.

Необходимо также сказать о вполне реальной опасности злоупотреблений эвтаназией со стороны врачей родственников в случае ее законодательного разрешения. Если закон разрешает эвтаназию, то живые (пока еще) люди в своем поведении по отношению к своим умирающим братьям и сестрам получают нечто вроде «индульгенции» — позволения «грешить с чистой совестью». Но грех остается грехом, «законодательно очистить совесть» невозможно! Более того, в данном случае законодательно поощряется убийство. Это хорошо видно на примере Голландии, в которой, как я уже говорил эвтаназия с некоторых пор практикуется, официальное расследование, проведенное властями этой страны, показало, что до 25 % умерших «с помощью врачей» не давали на это согласия. Там, где допускается добровольная эвтаназия, мигом появляется и недобровольная. Слишком велик соблазн «облегчения жизни» пока еще остающимся жить!

Ярким свидетельством того, что эвтаназия — это невыносимая нагрузка для чуткой человеческой совести, является трагический случай с доктором Джоном Крааем. Этот врач, уже пожилой человек, в 1965 г. был обвинен в умышленном убийстве своего восьмидесятиоднолетнего пациента и друга Фредерика Вагнера. К тому времени тот уже пять лет страдал болезнью Альцгеймера — распадом психики, никого уже не узнавал, не помнил себя и ничего не сознавал. (В настоящее время болезнью Альцгеймера мучается, например, бывший американский президент Рональд Рейган.) Фредерик Вагнер мучился еще и тяжелыми болями. Чтобы прекратить страдания друга, доктор Краай тайно, никого не уведомив, ввел ему тройную дозу инсулина. Вагнер умер. Когда истина стала известна, доктора арестовали, потом выпустили на свободу под залог. Обдумав содеянное, через две недели он принял страшное решение и относительно своей собственной судьбы — сделал аналогичную инъекцию себе и ушел из жизни. Он понял: благое, как ему раньше казалось, дело эвтаназии в действительности есть убийство.

Сторонники эвтаназии демонстрируют пропагандистский словесный выверт и преступный софистический обман, когда говорят об эвтаназии как о «смерти с достоинством». Тем самым они стремятся заклеймить противников эвтаназии как сторонников «недостойной смерти». В данном случае черное называется белым, а белое — черным. Можно сказать, что, выставляя противников эвтаназии как сторонников «недостойной смерти», сторонники эвтаназии «сваливают вину с больной головы на здоровую». Иисус Христос говорит нам, что наш долг — не избегать страданий, а достойно переносить их.

Нужно называть вещи своими именами: эвтаназия — это убийство, прикрываемое «благими намерениями». А убийство неприемлемо для христианина. И никакие «словесные выверты» не должны колебать твердую христианскую позицию в этом вопросе. Эвтаназия — это убийство, как и аборт. Эвтаназия — это не смерть с достоинством», а превращение врачей в убийц. А превращение врачей в убийц — это попрание благородной медицинской традиции. Начиная с древних греков, со времен легендарного великого врача Гиппократа, представители врачебной профессии клятвенно обязывались посвятить себя сохранению человеческой жизни при любых обстоятельствах… Вот слова знаменитой «Клятвы Гиппократа»: «Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла». Эти слова были написаны V в. до Р.Х.! Из них мы ясно видим, насколько «язычник» Гиппократ ближе к христианской позиции в отношении эвтаназии, чем современные сторонники «смерти с помощью врача».