Чтение онлайн

Когда я припомнила все это, мне стало еще тяжелее. Слезы потоком хлынули из моих глаз. Завершение рассказа вновь пришлось отложить — в тот день я не смогла написать ни строчки. Почему так несправедлива была ко мне судьба? И Господь? Тот самый Иисус Христос, Рождество Которого столько раз оборачивалось для меня обманутыми надеждами?.. Почему Он любит других людей, а не меня, будто я — Его падчерица, а не дочь, как все?..

Пожалуй, последний вопрос стоило бы задать священнику. Но отцу Василию из соседней Никольской церкви, где мы с отцом говеем каждый Великий пост, — стыдно. Что он подумает обо мне? Пойти разве в соседний приход, тот, что на Скорбященской улице?.. Название как раз подходящее… Впрочем, все равно придется отложить, потому что завтра мы с Полей уезжаем…

XI

На следующий день я повезла Полиньку в губернский город — летние вакации заканчивались, и ей нужно было быть налицо в институте к определенному числу. Она решительно настояла, чтобы сопровождал ее не отец, а именно я, — Поле не терпелось предъявить товаркам «сестру-писательницу». Честно говоря, я ужасно трусила и все боялась какого-то «разоблачения» (ведь в конце концов писатели — это те, чьи произведения печатают, а мои лишь гуляли в списках по дортуарам института). Но все прошло благополучно. В понимании девочек писательнице было достаточно появиться им на глаза и держаться при этом с достоинством, сдержанно и в меру ласково. Проводив сестру и пробыв в стенах института еще с полчаса, я с облегчением вышла на улицу и отправилась в торговые ряды, намереваясь сделать кое-какие покупки.

Дорогой, размышляя, как половчее завершить рассказ о Владимире и Елене, я так глубоко задумалась, что чуть не угодила под колеса открытого экипажа. Увидев мою неловкость, сидевшая в нем нарядная дама приказала кучеру остановиться, сойти с козел и посмотреть, не нужна ли мне помощь.

Я же, самостоятельно поднявшись с мостовой, начала смущенно извиняться. Но дама вдруг всплеснула руками:

— Аннушка! Не может быть! — Она выскочила из экипажа и бросилась ко мне.

Я с изумлением вгляделась в полное румяное лицо, слегка затененное полями модной шляпы, — и не без труда узнала свою однокашницу Машу Линицкую.

— Здравствуй, Маша!

— Здравствуй, здравствуй, подруженька, здравствуй, писательница! — затараторила Маша, заключив меня в объятья и целуя в обе щеки. — Вот это встреча! Только не говори, что ты куда-нибудь торопишься!

— Да нет, собственно… — От ее натиска я совершенно растерялась.

— Вот и хорошо! Тогда я тебя до вечера никуда не отпущу! — С этими словами она буквально затащила меня в свой экипаж, не переставая возбужденно говорить. — Сейчас поедем домой, я тебя чаем напою, а в пять часов Поль придет из своего присутствия, и будем обедать. Поль — это мой муж, он очень славный и непременно тебе понравится. А ты какими судьбами в городе? Надолго?

— Нет, я приехала проводить сестру в институт.

— Где ты остановилась?

— На постоялом дворе, на окраине…

— Фи-и-и!.. Я пошлю Федора за твоими вещами, ты будешь жить у меня. Моя золовка сейчас гостит у тетки, ты пока займешь ее комнату. Послезавтра у меня небольшой прием, только для близких друзей, надеюсь, ты не откажешься украсить собой наше общество?..

— Право, Маша, я…

— Только не отказывайся! Я так чертовски рада тебя видеть! Не может же у тебя быть таких важных и неотложных дел, из-за которых ты откажешь старой подруге, которую не видела целую вечность, погостить у нее недельку-другую?!

— Маша!

— Ну, если это долго, то хотя бы несколько дней!

— Спасибо, Машенька, я так рада… просто… так неожиданно…

Сопротивляться напору Маши Линицкой, а ныне г-жи Подобедовой, было решительно бесполезно. Я покорно дала устроить себя в ее уютном доме и провела следующие несколько дней весело и оживленно среди многочисленных родственников и знакомых Маши и ее мужа Павла Петровича — добродушного, немного флегматичного, но чрезвычайного любезного и милого человека лет сорока. Сперва я ужасно робела, потому что, можно сказать, никогда не бывала в обществе, даже таком небольшом. Но дня через два застенчивость моя почти прошла — так добры ко мне были Маша и Павел Петрович.

Наступило воскресенье. Собираясь вместе с Подобедовыми к поздней обедне в кафедральный собор губернского города, я вдруг сообразила, что терзавшие меня вопросы можно было бы задать здешнему батюшке, который не знает меня и которого я, скорее всего, увижу в первый и последний раз.

На обратном пути из собора Маша настояла, чтобы мы заехали в институт и забрали оттуда Полиньку на день к ним в гости. Та, разумеется, была необычайно довольна и болтала, не переставая, до самого вечера. За обедом она стала излагать историю своего прошлогоднего «бенефиса», особенно упирая на то, что рассказ написала я. Все это чрезвычайно заинтересовало Машу, которая вдруг принялась настаивать, чтобы я отправила рассказ о волшебной кукле в «Ниву».

— Это же обязательно надо напечатать! — волновалась Маша, поминутно обращаясь за поддержкой к дремавшему в кресле супругу. — Поль, ты не можешь себе представить, какой это замечательный рассказ! Я очень хорошо помню, как Аннушка его читала, когда мы были в институте…

— Полно, Маша, ты ошибаешься, я никогда ничего своего не читала…

— Неважно, значит, какой-то другой читала или мне давала читать…

— Как же ты тогда можешь знать, хороший это рассказ или нет?

— Да у тебя все рассказы хорошие, я же помню! Лучше французов, и не спорь! Я знаю! Поль, почему она все время со мною спорит?! Это нужно напечатать. Мы это отправим в Петербург, там в редакции служит товарищ Поля по университету… Помнишь, Поль, ты мне рассказывал, как вы однажды заблудились в двух шагах от Невского проспекта в каком-то переулке и потом не могли на квартиру вернуться? Очень смешно! Аннушка, ты не представляешь, как смешно Поль умеет рассказывать… Но это неважно. Мы отправим твой рассказ в «Ниву», и Иван Степанович сделает так, что его напечатают в рождественском нумере. Впрочем, рассказ так хорош, что его и без Ивана Степаныча непременно напечатают, правда, Поль?..

Я пыталась протестовать, но случилось так, что сама не поняла, как согласилась с этим предложением. Уверенность Маши в том, что история будет напечатана в «Ниве», стоит только отправить ее туда, отчасти передалась и мне. Вдвоем с моей сестрой Маша вырвала у меня обещание, что по возвращении домой я тотчас же перебелю «Куклу» и отправлю рукопись в Петербург, прямо на имя Ивана Степановича.

XII

Я забыла сказать, что перед началом обедни заметила в числе соборного духовенства старенького священника, чьи невероятно добрые глаза сразу располагали к себе. Я решила ему довериться, подошла под благословение и попросила разрешения задать ему «важный богословский вопрос». Видя мое смятение, батюшка улыбнулся и велел прийти назавтра прямо к нему на квартиру (он жил при соборе). Когда же я явилась, приказал прислуге поставить самовар и подробнейшим образом расспросил о том, кто я такая, о семье, о покойной матушке, о детстве… Я и не заметила, как изложила всю мою жизнь; поведала даже об Аверове. Батюшка терпеливо слушал, иногда что-то переспрашивая. А когда на середине рассказа я начала безудержно рыдать, принялся так мягко и ласково утешать, что я заплакала еще горше — кажется, никто никогда не принимал такого живого и искреннего участия во мне. Да и вообще я не была избалована человеческим вниманием…

— То, что тяжело живется — это, Аннушка, верно. Да только скажите мне, что вы такого хорошего в жизни сделали, чтобы стоило за это надарить золотых гор? А?

Я удивленно воззрилась на священника. Такое мне ранее не приходило в голову. Казалось, что самим фактом своих бесконечных и чудовищных, как мне казалось, мук я заслуживаю самой большой награды, и притом немедленно, сейчас.

— Вот то-то и оно, голубушка. Нет у нас с вами никаких заслуг перед Господом. Самая наша жизнь, хорошая она или плохая, только Им Самим подается и всецело в его власти находится. Скорби же да страдания — это, мать моя, для человеческой души полезно, но не всегда. Вернее, не само по себе. Чтобы истинную пользу извлечь, нужно хорошенько призадуматься, для чего Господь эти скорби посылает и от каких страстей теми скорбями вашу душу исцелить хочет. Вот сказали вы мне про свою мать покойную да про старшую сестру. И вижу я, что вы в большой на них обиде остались…

— Да, батюшка, так оно и есть.

— Так-то оно так, а ежели я вам скажу, что и сама вы хороша, и не лучше, а хуже их выходите, — на меня не обидитесь?

— Что Вы, батюшка! Как можно! — горячо воскликнула я.

— А я ведь так и скажу. Вот вы говорите: капризничала, не слушалась, плакала все время, чтобы матушкиной ласки добиться… Оно, конечно, причина уважная — всякому ребятенку, особливо девочке, при матери-то погреться хочется. Да только все равно ваша неправда выходит: строптивое дитя пятую-то заповедь ох как нарушает! И разве не гордость считать себя лучше сестры?! Ведь она, небось, и впрямь послушливее вас была и училась старательнее?..