Хромой кузнец
Шрифт:
– У кого ещё есть подобная дочь!
– говорил Нидуд, растроганно гладя её по голове.- Какой ещё конунг похвастается, что его дочь среди ночи прыгнула в лодку и отправилась его встречать!..
Бёдвильд блаженно прижималась к его груди и не разубеждала его.
Ни Хильдинг, ни Трюд так и не догадались об истинной причине, погнавшей Бёдвильд в ночное путешествие по морю... Сам конунг до того гордился её поступком, что и не подумал подробно её расспросить, и говорить неправду не пришлось.
Единственным, кто сразу же её раскусил, оказался маленький Сакси. На следующий же день он отозвал её в сторонку:
– Бёдвильд, я, по-моему, что-то про тебя знаю... У неё пробежал по спине холодок:
– Что же ты знаешь, братец?
Сакси хитро покачал головой и сказал:
– Теперь, если мы поссоримся, мы сможем рассказать друг про друга. И здорово же нам обоим влетит...
Бёдвильд ответила:
– Мне совсем не хотелось бы ссориться с тобой, Сакси.
Он вздохнул:
– И мне с тобой, сестрица. Бёдвильд сказала:
– Но если это всё-таки случится, можно ли мне попросить тебя промолчать о том, что ты, как тебе кажется, знаешь?
Сакси нахмурился.
– Значит, тебе можно говорить, а мне нельзя?
– Я-то не скажу, - ответила Бёдвильд, и он знал, что так оно и будет.
– Но вот если ты проболтаешься, мне придётся хуже, чем пришлось бы тебе, если бы это я проболталась.
– Почему? Бёдвильд сказала:
– Не знаю. Просто мне будет плохо, вот и всё. Тогда Сакси поднял голову и гордо сказал:
– Клянусь тебе бортом лодьи, пусть он отвалится у неё посреди моря. Клянусь тебе краем щита, пусть он рассыплется в прах от первого же удара. Клянусь тебе конским хребтом, пусть он меня не снесёт. И ещё сталью меча - пусть я никогда не возьму его в руки, если хоть полслова скажу кому-нибудь обо всём этом деле!
В ту осеннюю ночь, на борту боевого корабля, не было ничего прекраснее рук отца, лежавших на её плечах, - рук добрых, сильных, родных! И заскорузлой кожаной куртки, к которой она прижималась лицом, ощущая идущий от неё запах всех солёных морских ветров...
Но золотое колечко оставалось на своём месте. И иногда словно бы тихонько сжимало её палец, напоминая: я здесь...
Бёдвильд помнила.
Иногда она поглядывала в сторону моря. Туда, где в осенних дождях, а потом в зимних метелях угадывались хмурые скалы острова Севарстёд. И ей казалось, будто кто-то смотрел с этих скал на серые морские волны и ждал, дождаться не мог маленького паруса, сшитого из старого плаща...
Зима принесла холода, туманы и снегопады. Люди вытащили из сараев лыжи и сани, а на вершинах гор появились снежные шапки.
Однажды Бёдвильд услышала, как Нидуд, вернувшись из очередной поездки на остров, сказал старому Хильдингу:
– - Крыша в хижине протекает. Хильдинг ответил:
– Вот и я заметил, что он стал кашлять. Да и дров сжёг больше обычного. Нидуд сказал:
– Надо будет как-нибудь починить эту крышу. После этою Бёдвильд целый день только и думала, что о дырке в крыше лачуги; и ещё о том, что Волюнд, конечно, сидел прямо под этой дырой, потому что его не пускала слишком короткая цепь. И кашлял, кашлял, уткнувшись лицом в костлявые худые колени...
Под вечер она твердо решила побывать на острове ещё раз. И как можно скорей. Она отвезёт Волюнду вкусную еду и меховое одеяло. А там пусть будет так, как это угодно судьбе.
Однако в ту же ночь налетела такая лютая непогода, что ни один разумный человек носу не высовывал из дому без крайней нужды. Не говоря уж о том, чтобы куда-нибудь ехать. И Бёдвильд осталась сидеть у тёплого очага. Сидеть и представлять, как страшно, наверное, было на острове, в каменной хижине, заметённой по крышу. Как жутко и тоскливо выл за стенами ветер, и летели в дымовое отверстие пригоршни холодного снега...
Дней через пять после начала шторма Нидуд сказал:
– Как тебе кажется, Хильдинг, когда у него должны были кончиться дрова? Ярл подумал и ответил:
– Если он жёг их как всегда, то два дня назад. Но я надеюсь, что он сделался бережлив.
– А еда?
– спросила, подойдя, многомудрая Трюд.- Я же помню, сколько я посылала!
Мужчины посмотрели сперва на неё, потом друг на друга, и Нидуд хмуро сказал:
– Всё равно сейчас ехать нельзя.
Бёдвильд при этих словах не выдержала и расплакалась. Умрёт на острове Волюнд, и уйдёт что-то очень важное из её жизни навсегда. Нидуд заметил слезы дочери и сказал:
– Хоть бы скорее кончилась эта буря! Если он не погибнет, я велю ему сделать ожерелье для нашей Бёдвильд.
Когда тучи наконец исчерпали свой гнев, Нидуд конунг немедленно поехал на остров. Бёдвильд проводила его со слезами. Она плакала и страшилась, что сама себя выдаст. Но ни у кого не шевельнулось и мысли, что дочь конунга могла так убиваться из-за кузнеца! Владычица Трюд даже обронила нечастую похвалу. Она сказала:
– Хорошая хозяйка будет из тебя, Бёдвильд. Ей, верно, казалось, что Бёдвильд боялась лишиться столь редкостного раба, как хромой мастер, сидевший на острове. А Нидуд конунг, едва поставив ногу на берег, подозвал к себе дочь. И при всех надел на неё золотое ожерелье, украшенное перламутром. Он сказал:
– Я обещал и исполнил. Носи и не снимай даже в хлеву!
Волюнд был жив... Бёдвильд смутилась и пролепетала:
– Оно же запачкается...
Конунг улыбнулся.
– Пусть пачкается. Люди скажут: вот Бёдвильд, дочь конунга ньяров! Как же он одевает её в праздник если она и коров доит вся в золоте!
Но Бёдвильд всё-таки сняла ожерелье, чтобы рассмотреть его наедине. Сделано оно было, конечно, бесскверно; но колечко на её пальце так же от него отличалось, как белый лебедь, парящий высоко в синеве, - от пёстрой утки, выкормленной под опрокинутой корзиной. Почему так?
И ещё показалось, будто Волюнд хотел ей что-то сказать.
А потом подошла середина зимы и весёлый праздник Йоль, после которого день вновь начинает расти. Нидуд конунг пригласил к себе множество гостей и стал почти ежедневно ездить на остров Севарстёд, готовя подарки. Однажды Бёдвильд спросила его:
– Не устал ли ты, отец мой конунг, так часто ездить туда и обратно? Может, ты прикажешь, чтобы кузнеца перевезли сюда... хотя бы ненадолго... Он мог бы всё время ковать...
Она так и трепетала от сознания собственной дерзости, но Нидуд ответил ласково: