Чтение онлайн

Ну скажите на милость, как после этого родители смогут внушить ребенку уважение к взрослым? Да ведь сам священник ставит детей выше отцов и матерей! Злейшие враги Отечества – вот кто эти попы-чадолюбцы, поелику ухитряются развращать юное поколение даже в храме!

Вот говорят: все лучшее – детям. Да с какой стати? Они заслужили это лучшее? Когда, в какие времена было видано, чтоб взрослые самую качественную пищу отдавали ребенку? Лучшее доставалось главе семьи – труженику и судье. Вот и был порядок в семьях, дети не хамили родителям, были послушными.

Может, стоит выследить какого-нибудь пацана из воскресной школы да прирезать штыкножом? И записочку соответствующую к трупику приколоть: мол, каждый сверчок – знай свой шесток…

Ну, а за детьми к святым дарам гурьбой, как за колбасой, прут бабки. По-хозяйски прут.

Мужики добровольно уступают свое право первородства, покорились и тут, в храме, как покорились в семейной жизни. Священник молчит, делает вид, что не замечает этого открытого попрания Божьего порядка. Он больше всего на свете хочет того же, чего и нехристи: жить спокойно, сытно и без проблем. Иначе эти бабки на него тысячу доносов напишут епископу. Попробуй-ка ввести в храме православное благочестие! Съедят.

Если эти бабки, которые уже полвека в церковь ходят, не признают закона Божьего, то чего ж мы хотим от молодых да нецерковных девок? И еще удивляемся падению нравов…

Каков поп, таков и приход. Пастырь должен пример своим овцам показывать, а что на деле? Прихожанам велено три дня строго поститься перед причастием, готовиться к исповеди, молитвы вычитывать. А священники, которые «белые», семейные, чуть не каждый день причащаются без всякого поста, а исповедуются от силы раз в году. Им можно Тело и Кровь Христову принимать в нечистоте. После поедания мяса, совокупления с женами. Они что, заранее Богом прощены, что ли? Им каяться не в чем? Выходит, так.

Ну что ж, с волками жить…

– Хм! Это чрезвычайно любопытно.

Миниатюрный, седовласый академик Денисов пытливо разглядывал Геннадия поверх очков. Они стояли посреди библиотечного хранилища, пропитанного запахом древних фолиантов, кожаных переплетов и герани, буйно произраставшей на облупившемся подоконнике.

Книжные полки достигали сводчатого потолка, и не было видно конца длинным рядам потемневших от времени корешков. До верхних полок хранилища можно было добраться только при помощи приставной лестницы.

– Это, знаете ли, игра чисел, – продолжал Денисов, расхаживая перед Геннадием с листком бумаги в руке. – Паскаль был бы счастлив, если бы ему предложили столь интересную задачку.

Геннадий с сомнением смотрел на сухонького академика.

– Мстислав Карпович, в математике, насколько мне известно, ничего никуда бесследно не исчезает. А тут получается, рубль будто куда-то испарился!

Денисов лишь отмахнулся:

– Никуда он, молодой человек, не испарился. Он, безусловно, где-то есть.

– Мстислав Карпович! – взмолился Геннадий. – Вы автор научных трудов, учебников по высшей математике. У каждой задачи должно быть решение. Дайте мне его!

– Будет, будет вам решение, – успокоил нервного визитера академик Денисов.

– Спасибо!

За разговором иеромонаха и академика пристально следил аспирант Рябинин, стоявший на самом верху приставной лестницы.

– Сначала я, пожалуй, задам это моим студентам. Загляните… знаете когда… сейчас подумаем…

Геннадий в отчаяньи стиснул ладони.

– Уважаемый мэтр! – едва не взвыл иеромонах. – Решение нужно мне сегодня же, до полуночи. Грамотно оформленное, не допускающее двойного толкования решение.

Денисов пребывал в замешательстве от такого натиска стоявшего перед ним молодого невежи. Впрочем… За долгие десятилетия служения науке академик повидал немало одержимых чудаков, мнящих, будто они сделали какое-то фундаментальное открытие. Одних только доказательств теоремы Ферма Денисов перечитал не менее сотни. Ложных доказательств, разумеется. Но объяснить это дилетантам от математики было просто невозможно.

– Не думайте, я не сумасшедший, – поспешил заверить увенчанного лаврами собеседника иеромонах. – Я не могу вам всего рассказать, но поверьте: речь идет о всей моей дальнейшей судьбе.

– Ну уж и судьбе, – проворчал Денисов, слегка потеплев к молодому, горячему приверженцу теории чисел.

– Так вы поможете мне?

– Сегодня никак не получится. У меня симпозиум.

– Отмените! – с жаром воскликнул Геннадий. – Перенесите!

Академик отшатнулся:

– Ну, знаете ли, молодой человек, это уже слишком. Я уважаю фанатиков науки, но, помоему, вы все-таки забываетесь.

Геннадий пошел ва-банк. Ах, почему отец не молится сейчас за него своему богу удачи!

– Я заплачу вам за решение. Миллион рублей. Сейчас же, авансом. Сколько вы получаете как завкафедрой? Ведь жалкие гроши, верно? А тут – миллион. За день. Вы понимаете? Миллион рублей!

Геннадий поднял с пола свой дипломат, положил его на небольшой письменный столик.

Лицо Денисова стало непроницаемым. Он снял очки, зачем-то протер их носовым платком. Поднял глаза, сказал тихо:

– Ах вот оно что.

Помолчал и продолжал таким же ровным, безжизненным голосом:

– Уходите. Нет. Выметайтесь. И чтоб я вас больше не видел.

Геннадию не хотелось больше жить на свете. Провалиться в преисподнюю – вот единственное, что могло спасти его от вселенского чувства стыда.

Он, неловко вскидывая ноги, сбегал с парадной лестницы университета и, наверное, упал бы, если б вовремя не ухватился за мраморные перила.

– Эй, вы! Как вас там!

Геннадий обернулся. По лестнице быстро спускался аспирант Рябинин.

– Постойте! – аспирант достиг ступеньки, на которой стоял, покачиваясь, раздавленный унижением иеромонах.

– Зря вы так, – отдуваясь, продолжал Рябинин. – Насчет денег. Старик этого смерть как не любит. Он страшно гордится тем, что всю жизнь прожил скромно, что никогда не позволял себе наживаться за счет науки. И вообще он…

Аспирант выразительно покрутил у виска растопыренной пятерней.

– Кто вы? Что вам от меня нужно? – устало спросил Геннадий. – И откуда вы знаете о моем разговоре с Денисовым?