Чтение онлайн

– А мне что тогда прикажете?
– совсем растерявшись, пролепетал я.

– У вас старики в Риме, и вы у них теперь единственный сын.
– Он аккуратно завернул в платок все посторонние патроны.
– Это - один приказ. А второй... не приказ, конечно.
– Взгляд его смягчился.
– Просто обещайте мне выполнить мою последнюю волю.

Я сдался, меня мутило. От страха, от рома, от всего - от ослепительной ясности снега и неба.

– Я даю вам слово...

Чагин достал от сердца плотно заклеенный пакет из пергамента и, протянув мне, сказал:

– Николай Аристархович, окажите любезность: в Риме, как обустроитесь, найдите возможность передать это Т-ской Екатерине Глебовне. Дайте объявление... пусть она сама вас найдет. В этом пакете, чтоб вы знали.

– Господин полковник...
– крикнул я ему, как утопающий - человеку, стоящему на берегу спиной...

– Не перебивайте. В этом пакете - двадцать червонцев. Полагаю, теперь она может очень нуждаться. Мой долг и прочее. Передайте, я очень вас прошу. Неспроста же Господь послал мне спутника, стремящегося в Рим во что бы то ни стало.

Все, что мог я сказать ему:

– Слово дворянина.

Как это прекрасно прозвучало в уссурийской тайге!

– ...Если буду жив, - сдуру добавил я, и пафос сразу пропал.

Однако пепельное от щетины лицо Чагина осветилось отеческой улыбкой:

– Вот я и даю вам повод выжить, а не рисковать по пустякам. Вы ведь благородный человек, слово держать станете...

Именно это самое "слово" вдруг разом укрепило меня, изгнало страх, полковник успел изучить мою душу. Но я его атаковал:

– Вся эта сцена, полковник, чересчур красива.

– Но, согласитесь, красиво кончить жизненную драму - тоже не безделица... Радзевич на вашем месте согласился бы с такой постановкой дела.

Чагину не удалось сбить меня с толку.

– Это грех, наконец, - обличил я его.

– Учтено, - отрезал полковник и, приставив револьвер барабаном к плечу, прокатил его до обшлага.
– Знаете, что такое?

– Видеть не видел, а слышать слышал, - в том же тоне ответил я.
– "Русская рулетка".

– Именно...
– кивнул Чагин.
– Значит, не самоубийство, а игра. А на игру и суд иной. Смысл лишь в том, чтобы сыграть в нее до конца.

– Вы кого сейчас хотите обмануть, полковник?
– Я смело шагнул к нему.
– Отдайте мне ваш револьвер.

– Ат-ставить, вольноопределяющийся Арапов!
– прорычал полковник.

Я отшатнулся. Дуло глядело мне прямо в лоб.

– И немедленно оставьте меня одного!
– сверкнул он стальным взглядом.
– По пьесе Радзевича, ваш выход на сцену - через пять минут! Уйдите, говорю вам.

Я растерянно огляделся:

– Куда?

– Куда угодно...
– был приказ.
– Вон, за елку.

Я повиновался и побрел, утопая по колено и выше. Тени стволов рябили в глазах. Голова слегка кружилась. Потом я заставил себя остановиться и с легкой мыслью "пусть стреляет, не страшно" повернулся к нему.

Полковник же отводил коней в сторону, потом своего привязал к ленчику моего мерина... Закончив, он посмотрел на меня и постоял, опустив руки. Иней на башлыке белым кольцом окружал его голову.

– Николай Аристархович, - дружески обратился он ко мне издалека, - простите мне все...

Нельзя было разрушить жанр в эту минуту - грех:

– Я прощаю вам, Аристарх Иванович, все, что властен простить. И вы мне тоже отпустите...

– Бог простит, Николай Аристархович, - выдыхал он, - и прошу вас: оставьте меня на месте, не трогайте. Я всю жизнь не мог терпеть ям и чтобы лицо закрывало.

– Обещаю, господин полковник, - твердо пообещал я.

– А теперь прощайте, Коля...
– и вправду, отпустил он меня.

– Прощайте, Аристарх Иванович, - смирился и я.

– Идите, куда шли.

Я достиг указанной им ели, скрылся, как мог, за стволом.

– И еще прошу вас, - донесся уже из непостижимого далёка голос Чагина, - не смущайте меня, не подглядывайте.

– Не буду!
– крикнул я через прощание, с этого света.

За елкой мне вспомнилось, как играл в прятки с отцом... вот он ищет... уже рядом... сейчас найдет... Теперь подступали слезы, а вовсе не радостный страх, какой только и мог быть в ту счастливую пору.

Я прижался лбом к шершавой коре, стиснул зубы. По-новогоднему, по-рождественски пахло хвоей.

И вдруг я услышал шепот Чагина, который никак не должен был слышать. Казалось, он подошел и шепчет рядом.

– Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей...

Раздался звонкий щелчок. Фыркнули кони. В чистейшем и звонком воздухе казалось, что все рядом - и Чагин, и кони...

Вечность проходила стремительно.

– ...Отврати лице Твое от грех моих...
– ровно правил он пятидесятый псалом.

Щелкнуло опять - у меня в ушах зазвенело.

Я до боли втиснулся лбом в колкую еловую кору, не вытерпел, запечатал уши ладонями.

Все равно все было слышно, как на последнем суде:

– ...сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит...

Ударило гулко, как с небосвода - и свет померк. Словно в комнате, обильно освещенной лампами, лопнула вдруг, погасла одна - темней не стало, но поблекло, на все упал сероватый оттенок.

Я невольно подождал нового щелчка. Потом сказал себе, как мог, громко:

– Пора!

Я вышел. Чагин неподвижно сидел в сугробе, чуть склонив голову вбок, одна рука лежала на колене, другая упала в снег.

– Аристарх Иванович!
– шепотом позвал я его и заплакал.

А потом, набравшись сил и воли, подошел, вложил ему в руку, как древнему воину, оружие и посидел рядом, обняв за плечи. Так протекли в моей жизни минуты высшей дружбы. Может быть, лучшие минуты.

Полковник Чагин был основательным человеком, аккуратистом, даже выстрелил так искусно, что не замарал кровью чистый снег. Только багровое пятно с серым пороховым ободком запечатлелось у него на виске, и темная кровь немного выступила из ноздрей и сразу застыла. Я завидовал ему: цельный человек, каких немного на свете и становится на этом свете все меньше.