Чтение онлайн

Трудно сказать, почему подобное заявление Президент сделал именно сейчас. Ограниченный срок власти обостряет чувство нестабильности. Ельцин не мог этого не знать. Если предположить, что это был обычный эмоциональный всплеск, обусловленный ситуацией...

Сейчас по этому поводу рассуждать уже поздно. Следует спросить себя, как это заявление скажется на самом Президенте, на поведении его окружения? Станет ли команда Президента более сплоченной и кто из его ближайших соратников сделает шаг в сторону и когда.

Думаю, что заседание Совета безопасности июльского созыва подтверждает правильность наших предположений. Именно на этом Совете Президент устроил публичное "прощупывание" своих ближайших соратников на предмет преданности лично ему, Президенту. Определенное ухудшение моих личных отношений с Президентом следует поставить в этот же ряд. На парламентских слушаниях по поводу событий 12 июня я произнес буквально следующее: "Мы должны выговаривать слова правды, какой бы неутешительной и невыгодной для нас она ни была. События последних дней со всей очевидностью дают нам понять, что правоохранительные органы занимают позицию стороннего наблюдателя. Они ждут смены власти, чтобы в кратчайший срок той, новой, присягнуть на верность". Естественно, я говорил не только это, но именно эти фразы были немедленно подхвачены средствами массовой информации и растиражированы по всему миру. Как я понимаю, мое заявление вызвало раздражение у Президента. Кстати, практически все баталии вокруг "Останкино" проходили в отсутствие Президента (он находился в этот момент в Америке). Верность данного предположения подтвердило заседание правительства, которое 20 июня прошло под председательством вице-президента. Поведение первого заместителя Генерального прокурора Москвы, не увидевшего ни в поведении организаторов, преднамеренно возбуждавших толпу, ни в шовинистическом угаре, в который погружался митинг, ни в призывах к свержению законно избранной власти, фактов для возбуждения уголовного дела. Министр внутренних дел считал, что события в "Останкино" - это головная боль Москвы. В одном министр был настойчив и этой возможности не упустил - нерешительность ОМОНа списали на необязательность главы московской милиции Мурашова, который, несмотря на серьезность ситуации, отбыл вместе с женой на Филиппины, где шла шахматная Олимпиада. В общей суматохе Мурашов был приговорен, и его решили немедленно заменить. Но это не более чем частность. Слова обвинения в адрес правоохранительных органов, столь грозно заявленные утром 22 июня, а вечером намечался тот самый митинг и у "Останкино", и на Манежной площади, подтолкнули милицию и Федеральное бюро безопасности к необходимым действиям по наведению порядка. Неудивительно, что мое заявление, сделанное буквально накануне, привело в ярость руководство правоохранительных органов.

Спустя некоторое время это же обвинение в адрес правоохранительных органов, предсказывая назревающий переворот, повторил и министр иностранных дел А. Козырев. Не случайно спустя 3-4 дня поползли слухи об отставке Козырева. Они были опровергнуты самим министром, на его пресс-конференции. Сам факт слухов, возникших в момент наибольшей активности Президента в международных делах, успех которых был очевиден и не мог исключить значительной роли Козырева в этом успехе, заставлял причину недовольства Козыревым искать в ином.

Высокому монарху, диктатору, равно и Президенту, избранному демократически, внушается одна незыблемая истина. Опорой власти, гарантом её существования является верность ей трех сил: армии, полиции и органов безопасности. В нашем случае эта истина не столь бесспорна. Ибо ранее - а этому "ранее" не было двух лет временной отдаленности - три силы были главным оплотом и защитой консерватизма в нашей стране. Более того, они сами были его заповедной зоной. На пресс-конференции для зарубежных журналистов, случившейся 6 июля, Президенту был задан вопрос о надежности правоохранительных органов. Его ответ и удивил, и озадачил меня. Гарантом надежности Президент посчитал приверженность демократическим убеждениям руководителей трех структур: прокуратуры, Федерального бюро безопасности и милиции. Президент говорил об этом как о факте очевидном, доказанном самой жизнью. Не сказанное домыслить несложно. "Я, Президент, исповедую демократические взгляды. Эти люди выдвинуты и замечены мной, следовательно, сомневаться в их приверженности демократии не приходится". Если же учесть, что каждый из этих руководителей возглавлял свое ведомство, исключая Генерального прокурора, менее года... И что попытка в недавнем прошлом министра внутренних дел слить два ведомства, МВД и органы безопасности, не принесла ему популярности, зная извечную неприязнь этих двух служб друг к другу, а также зная о том, что после неудавшегося маневра именно Баранников возглавил Службу безопасности, которую своим прежним предложением в некотором смысле унизил, думать, что его авторитет в этих кругах безупречен - опасное заблуждение, даже если предположить бесспорность его демократических взглядов.

Говоря об армии, можно сказать - свою армию Президент пока ищет. Присутствие в структуре безопасности Юрия Скокова повышает шансы Президента. Скоков профессиональный организатор и неплохой аналитик, но у Скокова существуют определенные расхождения с лидерами демократических движений. Это делает его влияние на Президента половинчатым. Скоков не демократ, а работник. Так уж сложилось, в России всегда побаивались людей умеющих и независимых. В данный момент Скоков занимается армией. Рядом с уставным генералистым Грачевым голова прагматичного Скокова просто необходима. Но это армия. Мы же говорим о правоохранительных органах. И здесь поле риска и непопадания достаточно велико.

Президенту предложили выбор: на какую силу поставить, какую из них взять в свои бесспорные соратники? Средства массовой информации, по сути, пришли к Президенту сами. Ситуацию можно счесть феноменальной: исключая непримиримую оппозицию (газеты, проповедующие принципы разлада, национализма, ненавистничества), вся иная - демократическая и по большей части центристская печать - сторонники Президента. Телевидение, радио, хотя и стараются сохранить объективное отношение к всевозможным политическим течениям, отчетливо симпатизируют Президенту.

18 июля 1992 г. 10.00

Президент назначил мне встречу. Накануне был "Президентский час" по Российскому телевидению. Разговор был очень откровенным. Завтра Верховный Совет слушает вопрос о средствах массовой информации. Мы обсудили возможную тактику. Ельцин настроен решительно. Он понимает, что поддержка средств массовой информации утраивает его возможности. Некоторое недовольство Российским телевидением и телевидением "Останкино" представляются в этот момент Ельцину малозначительными. Никаких "но", он поддерживает средства массовой информации. Вечером, в ответ на открытое письмо к нему редакторов газет и руководителей телевидения, он намерен встретиться с нами.

– Я должен их успокоить, - говорит Президент.
– Я не позволю парламенту расправиться с прессой.

Накануне он сделал ещё один упреждающий шаг. Собрал у себя руководителей парламента и правительства. Вопрос о средствах массовой информации был главной темой разговора. И хотя, как говорит Ельцин: "Мы с Хасбулатовым договорились", - я чувствую, что полной уверенности нет. Того, прежнего, влияния на Хасбулатова у Президента уже не существует. Причин тому много. В преддверии V съезда Ельцин дал понять, что на посту Председателя Верховного Совета хотел бы видеть другого человека. Суждение, высказанное при закрытых дверях, в сверхузком кругу, перестало быть тайной уже через полчаса. Именно это избрание Хасбулатова вопреки желанию Ельцина стало началом затяжной и непримиримой борьбы двух главенствующих политических фигур в России. Свою лепту в разлад этих отношений внес Геннадий Бурбулис. Это он внушил Президенту мысль о неустойчивости Хасбулатова, это он назвал карту Хасбулатова битой. Я предупреждал Президента - такие утверждения объяснимы, но не верны. Они замешаны на личной неприязни и личной уязвленности. Все последующие шаги Бурбулиса после избрания Хасбулатова имели разрушительный характер: Хасбулатов противник № 1, Хасбулатов - жесток, коварен, лжив, ему верить нельзя. И Президент должен убедиться, что опасения Бурбулиса оправданы. Время между V и VI съездами оказалось наиболее нервным. Разлад между окружением Президента: Бурбулис, Шахрай и плюс к ним правительство - с одной стороны, Хасбулатов и плюс к нему отколовшиеся от Президента - с другой, достиг высшей точки. Все ожидали, что развязка конфликта произойдет на съезде. По сути, это и произошло.

Правительство, возглавляемое Бурбулисом, пошло ва-банк. Оно заявило о своей отставке в ответ на непримиримую позицию съезда к реформам. Парламент растерялся, у него не оказалось спонтанного кадрового варианта. Немедленный уход правительства предвещал глубочайший политический кризис. В сумме с экономическим это было бы равносильно краху для власти как таковой: парламентской, президентской, правительственной. Понимая это, под нажимом президиума, который состоялся тотчас после демарша правительства, Хасбулатов отступил. Появилась компромиссная декларация, адресующая правительство, скорее, не к решениям несговорчивого VI съезда, а к решениям V, утвердившего дополнительные полномочия Президента и положившего законодательное начало реформам. Правительство праздновало промежуточную победу; Бурбулис - свой выигрыш по очкам у Хасбулатова. Президент произнес на съезде очень точную, корректную и жесткую речь. Он был верен себе и появился на самом исходе съезда. Речь не возбудила съезд. Президент давал понять, что он против войны с парламентом, хотя съезд его в определенной степени расстроил своей агрессивностью. Он блестяще воспользовался опрометчивостью парламентариев, которые в упрямом невежестве продолжали предавать средства массовой информации анафеме. Президент понял, что своим заявлением в поддержку прессы он, практически без боя, завоевывает симпатии журналистов и публично ставит мат и парламенту, и съезду, а заодно и спикеру, уступившему собственной обиде и не сумевшему разглядеть последствий невосполнимых потерь от прогрессирующего конфликта с прессой. Реакция Президента на съездовское противостояние оказалась более непредсказуемой. Он не отмахнулся от критики в адрес правительства, а взял её на вооружение, он корректирует состав членов правительства, в котором появляются на ключевых постах сразу три практика: Шумейко, Черномырдин, Хижа. Причем не в качестве министров, как было обещано депутатам, а в качестве вице-премьеров. Президент предвидел возможное раздражение крикливых демократов и как бы предвосхитил неминуемые обвинения в свой адрес. Президент уступил нажиму правых - конец команде Гайдара, нет больше правительства единомышленников. Кстати говоря, его никогда и не было. Образ команды бессребреников создал сам Президент. Это было необходимо, потому как оправдывало риск - "беру управление правительством на себя. Поддерживаю не талантливых одиночек, а команду". В этом и есть замысел. И вдруг столь мощное вливание сил инородных. Крик демократов ещё не успел сорваться с уст, как в одном пакете вице-премьеров был заявлен в качестве такового и Анатолий Чубайс, фигура в правительстве, бесспорно, ключевая, возглавившая самое трудное направление реформ - приватизацию. Чубайс однозначно человек Гайдара, а если быть ещё более точным - и человек Бурбулиса. Однако Президент понимает, что демократы умеют считать до трех и не станут скрывать от общества, что три вице-премьера - больше, чем один вице-премьер, даже если это Чубайс. Своим следующим ходом, накануне визита в Америку, а впереди ещё встреча с "семеркой", буквально у трапа самолета, Президент подписывает Указ о назначении Гайдара исполняющим обязанности премьера. Нам ещё предстоит понять: данное решение - временный ход, успокаивающий Запад и возвращающий отечественным демократам надежду, что Президент с ними? Или это всамделишная политика Президента? По логике вещей, кризис предполагает, в качестве нормы, и замену правительства, и значительное пополнение его состава. Но наш кризис - особого рода. Это не просто экономический кризис, охвативший систему, но и одновременно острейший политический разлад, когда на вершине власти, в результате политического взрыва, оказались неподготовленные к масштабу власти демократические силы. Думаю, что коррекция курса реформ, несогласие с международным валютным фондом - отказ немедленно отпустить цены на энергоресурсы, и личный нажим на Гайдара, с требованиями обрисовать экономическую политику как выстроенную поэтапно программу действий, и свое личное недоумение по поводу жесткой налоговой политики, сторонником каковой был именно Гайдар и которая неминуемо делает невыгодным рост производства, - все это говорит о том, что события, разыгравшиеся на съезде, в целом были для Президента, как говорят картежники, в масть. Как и ещё одна немаловажная деталь - жесточайшая персональная критика в адрес Геннадия Бурбулиса. Напомним, что накануне, под нажимом Хасбулатова, парламент отказывает Бурбулису в праве быть одним из докладчиков на съезде.

Президент уже давно испытывал дискомфорт от чрезвычайной близости своего настырного соратника. Ему нужен был повод, инициатива, исходящая не от него, чтобы отодвинуть Бурбулиса, обозначить дистанцию. Кстати, принять ряд последующих решений, касающихся Геннадия Бурбулиса, помог сам Бурбулис. Подав, по договоренности с Президентом, в отставку с поста первого вице-премьера и оставляя за собой пост государственного секретаря, Бурбулис не смог совладать с собственным тщеславием и буквально накануне съезда вынудил Президента подписать Указ о новых обязанностях государственного секретаря. Исходя из этого Указа (его текст стал немедленно достоянием съезда), все вопросы внешней, внутренней кадровой политики, отношения с политическими партиями сосредоточиваются в руках государственного секретаря. Этот документ, без преувеличения, вызвал шок у депутатов. Документ цитировался депутатами, на него ссылались в газетах. Если учесть, что на съезде Бурбулис оказался фигурой, объединившей в нелюбви к себе депутатов самой различной ориентации, то несложно понять недоумение, ярость и возмущение, когда человеку, на отставке которого настаивает съезд, вручаются, в этот самый момент, наиважнейшие государственные полномочия. Ошибка тем не менее была совершена. Сам Президент, получая информацию и анализ ситуации из рук Бурбулиса, не мог предполагать столь негативного отношения к своему ближайшему соратнику. Все зло в окружении Президента обретало законченный образ, имя которому Бурбулис. Кстати, и это особенно насторожило Ельцина, бешеным натиском правых, коммунистов можно было бы пренебречь (их неприязнь к Бурбулису была общеизвестна), но то, что на отставке Бурбулиса настаивали умеренные, а вместе с ними и ближайшие соратники, такие как Собчак, Гавриил Попов, они также подустали от бесконечных интриг (а в умении интриговать государственному секретарю следует отдать должное). Все это заставило Президента изменить отношение к проблеме государственного секретаря, вглядеться в неё пристальнее и предметнее. Фронт "против" оказался слишком обширным: от Хасбулатова до Волкогонова.

Бурбулис часто выступал на телевидении. Телевизионный экран ему был противопоказан. Человек с внешностью отрицательного героя. Я настойчиво просил его умерить пыл, отказаться от еженедельных выступлений от имени правительства. В моих возражениях усматривалась злая преднамеренность. Наши отношения обострились. Холопствующие чиновники уверяли Бурбулиса в его теленеотразимости, после чего упрямое желание не создать, а буквально втиснуть свой имидж в сознание соотечественников брало верх. Ситуация развивалась стремительно. Счет шел на дни, и Бурбулис спешил. Я бы сказал так - уже в какой раз Президент разрешал Бурбулису пережать. Практически пост государственного секретаря был создан Президентом специально для Бурбулиса, а ещё точнее, был придуман Бурбулисом для себя. И первый "ЗИЛ", номенклатурный "членовоз", возвращенный из атрибутов прежней власти, повез Бурбулиса. Чуть позже сыграл на опережение уже сам Президент, зная неуемное тщеславие Бурбулиса, в сложный момент отречения от правительства Силаева, а бунт против правительства Силаева начинал Полторанин при содействии Бурбулиса. Но тот, верный своим тщеславным помыслам, в последний момент перехватил инициативу в этой борьбе и как бы довел её до логического конца... В одном из разговоров я сказал ему: "Гена, не насилуй телевидение, это дает обратный эффект". Наши отношения стали сдержаннее. Мы не поссорились, нет. Он просто почувствовал мое сопротивление и насторожился. Следовало несуетливо лепить собственный образ, а он торопился. И его окружение торопилось. Они не верили во властную долговечность Бурбулиса и хотели получить то, что давала их приближенность к нему. А поиск лидера правительства между тем затягивался. И вот тут Президент сделал ещё один, не просчитанный никем, ход. Ельцин принял управление правительством на себя, а право сформировать правительство доверил Бурбулису, в ранге первого вице-премьера. Этот шаг Президента сочли неудачным и даже опрометчивым. Президент отныне отдает себя на растерзание толпы, он жертвует своим авторитетом, он губит себя. Популист по натуре, он вряд ли выговорит горькие слова: "Сначала будет хуже, чем есть, много хуже". Все сказанное и написанное, конечно же, правомерно, но правомерно отчасти. Ошибочность наблюдений заключалась в оценке президентского шага как вынужденного, как поступка человека, прижатого к стене. Президент если и не все просчитал, то почти все прочувствовал с некоторым опережением. Он дал Бурбулису больше, чем тот того желал. Подобная манера взаимоотношений в характере Президента. Узнав о своем вице-премьерстве, Бурбулис не проявил особой радости, он даже изобразил некое удивление. Не знал, полная неожиданность, говорили, намекали, но он не верил этим намекам. Смешно, конечно, однако допустим, что так оно и было - не знал. Теоретически диалог между Ельциным и Бурбулисом мог выглядеть следующим образом: