Чтение онлайн

Где-то в 10.30 один из танков вздрогнул. Звук был похож на хлопок в ладоши. Рядом с одним из окон в высотной части здания взметнулось облачко. Это была мраморная пыль. Первый выстрел - первое попадание. Было трудно понять, почему стреляли по верхним этажам. Вряд ли именно там находились засевшие боевики. Скорее всего, для устрашения. Все, находящиеся в Белом доме, были сосредоточены... Непросто ответить, где. Одна ситуация, где следует находиться при артобстреле, другая - при штурме. Правительственные телефоны на моем столе отзванивали попеременно. Стоило отключить трансляцию, все недоумевали - почему отключили? Стоило включить, возмущались - зачем включили! Я уже сказал, зрелище было немыслимым, не в силу трагизма, его в полной мере мало кто понимал, а в силу образа, ретроспекции, событие в окружении всамделишных "декораций": гостиница "Украина", мост, излучина Москвы-реки, набережная. Стреляющие танки, перебегающие от одной машины к другой автоматчики. И толпы зевак, запрудившие мост, и цепи ОМОНа, то пропадающие неизвестно куда, то снова появляющиеся на мосту и теснящие любопытствующую публику с первого яруса, каковым можно назвать мост, с амфитеатра, на который был похож пандус перед зданием СЭВа и сам СЭВ с пустыми глазницами выгоревших окон - следствие вчерашних событий. Кажется, после четвертого выстрела начался пожар. И опять все выглядело как на огромном киносъемочном пространстве. Горящие белокаменные декорации, красноватые языки пламени, жгуче-черная копоть и белый мрамор, чернеющий на глазах. Небо высокооблачное. Погода пасмурно-сыроватая, но пространства много и видимость достаточная. Не знаю почему, я вспомнил утро 20 августа 91-го года. Тогда я стоял у окна. Внизу колыхалось людское море с транспарантами, горели костры, прямо на танке сидел экипаж. А чуть в отдалении, не более 500 метров, на теннисном корте двое молодых людей в красивой спортивной одежде играли в теннис. Танки, ожидание штурма, костры, пятнистая одежда десантников, и в двух шагах от них, в том же городе, в том же микрорайоне, очередь в гастроном - привезли колбасу - и двое играющих в теннис. И вот теперь тот же рисунок. Танки, лениво ворочающие башнями, выискивая цель; окровавленный солдат: пуля раздробила локоть. Солдат кричит, его никак не могут уложить на носилки. Маршальские погоны министра обороны. Он где-то тут, рядом, руководит операцией. ОМОН при шлемах и пластиковых щитах, издалека похожий на гладиаторов. А рядом праздная толпа - женщины, дети и даже собаки. С ними вышли на прогулку - а тут как раз зрелище. Вот почему прямая трансляция чревата - толпа прибавляется. Поговаривают о сторонниках Руцкого, которые в момент его ареста, а в этом уже никто не сомневается, попытаются освободить вождя. И действительно, на пандусе у СЭВа агрессивность нарастает. Те, что на мосту, в большинстве своем зеваки. Оказавшийся непонятно по какой причине в этой толпе сотрудник телекомпании Артем Троицкий все время в кадре. Он то и дело дает пояснения зарубежным корреспондентам - зеваки, обыкновенные зеваки.

Все должно было начаться в восемь утра. Не получилось. В девять тоже не получилось. В десять тоже. Кто замешкался - армия, командиры, политическое руководство?! Как свидетельствуют авторитетные источники, решение о штурме Белого дома принималось трудно. Коллегия Министерства обороны, Генеральный штаб заседали несколько часов. Грачев не решался брать ответственность на себя. В определенной степени повторялся вариант августа 1991 года. Тогда Грачев тоже требовал гарантий от Президента. И никакой особой самостоятельности, решительности не проявлял. Давал понять, что симпатизирует Ельцину, но гарантий требовал - президентской защиты. С военным трибуналом не шутят.

Зрелище было богатым; праздная толпа считала выстрелы, которые делались по Белому дому; спросили, в какое окно угодил снаряд. Хвалили за меткость. Один с пониманием сказал:

– Аккуратно стреляют. Внешне практически никаких повреждений.

Горело уже несколько этажей, черный дым заволакивал российский флаг, развевающийся над Белым домом. Миновал полдень, и только к 15 часам разрешилась ситуация. Покатилось по толпе: "Сдаются!" Сначала вывели милицию, перешедшую на сторону парламента. Какому-то мордастому майору врач, видимо доведенный до истерики, съездил по роже. Его оттащили в сторону.

Появились идеологи путча. Хасбулатов - серое, мумиеобразное лицо, узел с одеждой в руке. Руцкой - с синими кругами под глазами, в пятнистой форме десантника. Макашов, в берете, с брезгливой надменностью поднялся в автобус. Затем толпы депутатов. Челноков, бегущий прямо по газону. Югин лицо показали крупным планом. По-лисьи злого лица Воронина среди арестованных не оказалось.

Так кончилась эта эпопея. Еще долго говорили о неверности спецназа, который 3 октября едва не принял сторону парламента. И группа "Альфа", устрашающая всех группа "Альфа", тоже как бы устранилась. Общее количество погибших ещё долго уточнялось, но затем имело многократное подтверждение число 147. Из депутатов, оказавшихся в Белом доме, никто не пострадал. Эту непростую обязанность - умирать - они доверили другим.

Где-то в 16 часов заработал останкинский канал. Президент одержал свою самую трудную победу. В Москве ввели комендантский час. Преступность в эти дни в столице как бы перестала существовать.

Эти строки пишутся 27 февраля 1994 года. А двумя днями ранее Государственная Дума (она появилась во исполнение Указа Президента и выборов 12 декабря) приняла постановление о политической амнистии тех, кто готовил переворот 91-го года, и тех, кто пытался совершить его в октябре 93-го. В день публикации этого постановления я, как руководитель Компании, вручал ордена журналистам за мужество, проявленное в те тяжелые октябрьские дни, за победу, которой, как следует из постановления Государственной Думы, не было. Не было 147 погибших, не было штурма "Останкино", штурма мэрии, не было беснующегося на трибуне Руцкого, призывающего раздавить ненавистный режим, частью которого он являлся сам и с которым он повздорил, недоделив власть. Не было той страшной надписи на колокольне: "Я убил пятерых и рад этому!" Ничего не было. Потому что Сергей Михайлович Шахрай, проголосовавший вместе со своей фракцией за амнистию, поставил уже на других лошадей (кому-то очень хочется стать президентом). 253 - за, 76 против, остальные в голосовании не участвовали.

Демократы, проголосовавшие "против" в усеченном составе (они так и не смогли объединиться), истомленные властным инстинктом, давали направо и налево интервью.

Пресса, особенно демократическая, взвинченными, срывающимися на фальцет голосами комментировала ситуацию в духе истерических предреканий гражданской войны, виселиц и крови. А мы с Анатолием Лысенко, как уже было сказано, от имени Президента вручали запоздавшие награды в те самые часы, когда на подмостках парламента бушевал этот политический скандал. Я опасался, что у журналистов не выдержат нервы. Зачем? Ради чего?! В тот вечер, обращаясь к ним, я сказал:

– Перемирие, достигнутое в силу политической разумности или политического абсурда, не может перечеркнуть мужества, проявленного в бою. Вы ставили на кон свою жизнь и свою свободу. Переполненные желанием властвовать политики проголосовали "за", обменяв на этот документ свою совесть. История покажет, чей капитал окажется более значимым.

Не успел ещё выветриться запах гари от пожаров, ещё постреливали на улицах, а банкиры уже заявили о своей решительной финансовой поддержке разрушенного "Останкино" и первый вице-премьер Олег Сосковец посетил поле боя и был несколько озадачен умеренным масштабом разрушений, никак не соответствующих масштабам живописаний самих тележурналистов. Памятникообразный Брагин произнес благодарственную речь и лично пожал руки всему подразделению "Витязь", оборонявшему Компанию. Затем тот же Брагин провел пресс-конференцию, должную публично освидетельствовать не только страдания и память о 26 погибших, но и политическую прозорливость и мужество руководства Компании. Однако разразился скандал. Достойное затворничество Брагина в своем кабинете на девятом этаже было расценено как профессиональная несостоятельность, унизившая компанию "Останкино" в глазах российского и мирового сообщества. И в тот же час все те, кто был недоволен Брагиным и натерпелся от него, а тому причин было достаточно, пошли на штурм теперь уже председательского трона. Конечно же, 3 октября Вячеслав Иванович оказался в атмосфере воскресного дня: Компания не работала, необходимых профессиональных работников под рукой, скорее всего, не было (остаточные дачные заботы, самое начало октября), а может быть, он ими пренебрег? Уверенность придавало наличие правительственных телефонов, при помощи которых его общение с руководством страны было наполненным и постоянным. Я бы назвал это райкомовским синдромом. Вячеслав Иванович в недалеком прошлом секретарь райкома КПСС. Если стоит аппарат спецсвязи, значит, власть существует.

В своих последующих интервью Вячеслав Иванович не уставал сообщать, что он постоянно поддерживал связь с Президентом и постоянство этого общения придавало ему силы. Дай Бог. Мое общение с Президентом было более умеренным. Сделав один, в общем-то безрезультатный звонок, я понял, что у Президента достаточно своих проблем, так что моими мне придется заниматься самому.

Две телевизионные компании - это два сообщающихся сосуда, и даже в нервотрепке ночных бедствий, в бесконечных шараханиях по темным коридорам, переругиваясь по телефону с разноранговым начальством, которое обещало подослать подкрепление, обезопасить, однако наяву ничего не происходило, мы даже не знали, как будут выглядеть те, кто якобы должен прийти к нам на помощь и усилить наши оборонительные редуты. В ночи подъезжали огромные самосвалы и сбрасывали железобетонные блоки. Они обрушивались с грохотом, и все бросались к окнам. Наши или не наши?! Что они там вытворяют, кого окружают? Зачем? Чтобы помочь нам обороняться или подставить ещё одну ступень лестницы для тех, кто против нас? В суматохе (к середине ночи она чуть выдохлась) по коридорам блуждал навязчивый вопрос: почему отключили "Останкино"? Даже если бы один из корпусов был разрушен до основания, без излишних трудностей в течение часа мог быть задействован второй, который в не столь далекие времена был единственным, оттуда и велись все трансляции, прямые эфиры. Там же работала информационная программа "Время".

Отгрохотали выстрелы. Наступили дни следующие, и уязвленное журналистское самолюбие обрушилось на монументального Вячеслава Ивановича Брагина. Не станем утверждать, что заслуженно или незаслуженно. Журналистская впечатлительность неточна по факту - на какой этаж ворвались, где стреляют? в твоей приемной или в конце коридора?
– но реальная по ощутимости - власть не защитила свой главный оплот - телевидение, бросила его под пули. Конечно же, добавились смятение и неуверенность. Да и как угадаешь - от нерасторопности, недомыслия, неумелости, от страха или осознанно свершилось все? Не наш оплот. Возможно, президентский, но не наш. Пусть горит. Есть такая человеческая натура. Оказавшись посреди неразберихи, куда тебя прислали навести порядок, и поняв полную свою неспособность совершить это, ты стоишь посреди сумасшествия наподобие символа власти, её обозначения. И исчисляешь свой подвиг фактами присутствия: "Не ушел, не сбежал, не отказался. Стою! Пусть все знают Брагин на месте, Брагин с нами. Ему и делать ничего не надо. Он есть - в том сила". Бывший секретарь сельского райкома. Фактурный, зычный, но не профессиональный в нашем радийно-телевизионном деле. А что делать - такого прислали.

И покатилось время, и обнаружилась милиция - оказывается, она была в городе. И сотрудники ГАИ высыпали, как грибы после обильного дождя, поодиночке и кучами на каждом перекрестке. Кто сказал, что нас нет? Бдим. Прогорел беломраморный гигант. С зачерневшей вершиной сразу же ставший достопримечательностью. Верткие фотографы творили свой мгновенный бизнес. Отшумевшая, отгрохотавшая, прогоревшая площадь собирала толпы любопытствующих. Фотографировались на фоне, в отдалении, у покореженных, сожженных машин, перевернутых автобусов, неразобранных баррикад. Иностранные туристы, как стаи комаров. Однако же быстро, подумал я, беда становится товаром. Еще долго будут показывать эти кадры. Отрешенного Хасбулатова в молитвенной позе. Орущего в полевой телефон Руцкого, призывающего авиацию с воздуха поддержать Белый дом и разбомбить эту сволочь, то есть армию. В берете набекрень Макашова, отбирающего десант на "Останкино". Марширующих чернорубашечников Баркашова. А потом другие кадры, как они один за другим появляются из недр пылающего дома. Их сопровождает цепь омоновцев. Затем их сажают в автобус и увозят в Лефортово. Журналисты не могут успокоиться, в этой внезапной войне они были мишенью, по которой велся огонь на поражение. Они не забудут, их трудно заставить молчать. Комендантский час - тоже не так просто, тоже в непривычку. Задерживают на ночных перекрестках, держат до утра в каталажках. Бунтующих усмиряют без излишней интеллигентности. ОМОН живет по законам ОМОНа. Оживились, запричитали о правах человека, гражданских свободах. Долгожданный ОМОН, странно не появлявшийся в ту ночь с 3 на 4 октября, опатрулил все значимые улицы, перегородил их. Движение по пропускам, строго по пропускам. А через день-два пропусками уже приторговывают, и цена названа - 20 тысяч с грифом "всюду". При неисполнении команды "стоять" стреляют без предупреждения. Как в заправдашнем фильме. Ночью в Москве постреливали.

Глава XIX

ВОСХОД НА ФОНЕ ЗАКАТА

НОВЫЙ КАЛЕНДАРЬ, ЕЩЕ НЕ НОВАЯ ЭРА

А потом Россия занялась выборами и референдумом. Демократы, окрыленные запрещением непримиримой оппозиции, вдохновились, встряхнулись, оправили потрепанные перья. Все случившееся посчитали своей победой и стали в привычном для себя стиле совершать одну ошибку за другой. Ни для кого не секрет, что Указ от 21 сентября был отчаянной попыткой Президента переломить ситуацию и перехватить стратегическую инициативу. И это ему удалось. В параграфах прежней Конституции, власть над которой была в руках парламента, Президент имел лишь номинальную самостоятельность. И всякий раз дополнительные полномочия, которые запрашивал Президент у съезда и парламента, воспринимались депутатами не как деловой запрос, обусловленный нестандартностью обстоятельств, а как посягательство на их нескончаемую власть. Три прожитых нами года на многое открыли глаза. Нестабильность в обществе инициируется не только социальным напряжением, которое вполне правомерно при проведении реформ. Из развитых стран мы последними вступили на этот путь. Мы слишком долго были ослеплены своей собственной революцией. И провоцирует нестабильность неослабевающий конфликт между ветвями власти. Он парализует управление страной, а значит, и управление реформами. Учитывая, что та и другая власть избраны народом, народ неминуемо втягивается в конфликт, с неминуемым повторением исторической беды - за кого ты: за белых или за красных, за Ельцина или Хасбулатова.