Чтение онлайн

Толпа загудела.

Ее симпатии на этот раз были явно на стороне центуриона.

Капуанский префект Гельвинован, желая помочь претору выйти из затруднительного положения, наклонился к его уху и тихо произнес:

— На твоем месте я бы удовлетворил просьбу этого храброго и достойного молодого человека. Можешь не сомневаться, что твое решение будет правильно понято всеми капуанцами.

— Ну что ж, — немного помедлив, вяло улыбнулся Лукулл. — Кажется, никто не должен меня упрекнуть в какой-либо предвзятости при рассмотрении этого дела. Мой долг состоял в том, чтобы неукоснительно соблюсти закон. По выяснении всех обстоятельств я не вижу более причин отказывать тебе, Марк Лабиен, в твоем ходатайстве. Постановляю: пусть этот раб перейдет в собственность его законного владельца.

Как и предсказал префект, толпа капуанцев вознаградила это мудрое решение претора возгласами одобрения и рукоплесканиями.

Геродор, слабо веривший в свое спасение, по знаку претора был передан из рук палачей в распоряжение Лабиена, который незамедлительно увел его с собой.

— Благодари не меня, а Ювентину — она недавно была у меня на квартире и просила за тебя, — сказал Лабиен Геродору, который, как только оправился от испытанного потрясения и обрел дар речи, со слезами на глазах стал выговаривать ему слова, полные глубокой признательности.

— Ювентину? — прошептал Геродор. — Так, значит, она жива? О, хвала вам, добрые боги! Пусть всегда нисходит на нее ваша благодать, как она этого заслуживает!..

Геродор, как рассказывал он Лабиену немного дней спустя, бросившись в реку вместе с Ювентиной, не поплыл на противоположный берег. В тот момент, когда он вынырнул из воды, прилетевший из темноты дротик ранил его в бок. Решив, что рана его серьезна и что у него не хватит сил добраться до другого берега, он долго плыл по течению, пока холод не сковал его тело. Выбравшись на берег, он сразу наткнулся на вражескую засаду и едва ушел от погони, после чего почти до рассвета бродил в пойменных зарослях, всюду обнаруживая прятавшихся в них вооруженных врагов. Наконец он вышел к Аппиевой дороге и увидел двигавшуюся по ней колонну легионеров. Он успел добежать до места расположения строительных рабочих и предупредить их об опасности. Благодаря этому они успели вооружиться и построиться в боевой порядок, оказав появившемуся вскоре противнику организованное сопротивление. Когда же все было кончено, Геродор пытался укрыться в зарослях, но был обнаружен жителями Казилина, которые его и других пленников пригнали в Капую.

Вместе с Аристионом и Геродором Лабиен вернулся на свою квартиру и, хотя у него разболелись раны, он решил не откладывать посещение тюрьмы.

Сначала он послал к ней Аристиона, чтобы он разведал, что и как.

Тот узнал, что тюрьма находится под усиленной охраной: помимо солдат городской стражи возле нее дежурит центурия римских легионеров. Аристион на всякий случай поинтересовался, кто командует этой центурией. Это оказалось нелишним, потому что возглавлял ее хорошо знакомый Лабиену центурион.

Не теряя времени даром, Лабиен поспешил к зданию тюрьмы, находившемуся неподалеку от центра города.

По своему внешнему виду капуанская тюрьма напоминала римскую, представляя собой подобие небольшой крепости с зубчатыми стенами. Заключенных в ней содержали порой длительное время, причем как в верхнем помещении, так и в подземном. В этом было ее существенное отличие от Мамертинской тюрьмы, где узники подолгу не задерживались и, как правило, спускались из надземной части в мрачное подземелье, называемое Туллианом, которое служило местом казни — одних осужденных там морили голодом, других палачи умерщляли с помощью удавки. В Капуе же, по примеру афинян, приговоренным к смерти иногда давали умереть от яда цикуты [448] .

Центурион, командир отборного отряда легионеров, приставленного приказом самого претора для охраны Минуция, как особо важного государственного преступника, был обрадован приходу Лабиена.

Они встретились в служебном помещении тюрьмы и некоторое время вели непринужденнную беседу, делясь новостями.

Когда речь зашла о плененном предводителе беглых рабов, Лабиен выразил желание взглянуть на «римского всадника, опозорившего себя и свое сословие неслыханной гнусностью».

О том, что Лабиен был дружен с Минуцием, центурион не знал — это было известно лишь Лукуллу и кое-кому из его близкого окружения. У центуриона по этому поводу не возникло никаких подозрений, напротив, он охотно согласился выполнить просьбу Лабиена и сам повел его в подземную тюрьму, где, по его словам, Минуций содержался в камере для смертников.

По пути туда центурион рассказывал, что эта камера, крохотная по своим размерам, снабжена дополнительной потайной дверью, через которую в нужный момент палачи врывались к приговоренному и накидывали ему петлю на шею, зачастую не без отчаянной борьбы с ним, как об этом самому центуриону поведали здешние тюремщики.

О Минуции он говорил с оттенком презрения, утверждая, что тот от страха перед неминуемым концом, видимо, совсем лишился рассудка, о чем свидетельствовало его полное равнодушие к окружающему и нежелание поддерживать беседы с охранявшими его солдатами.

В подземном помещении тюрьмы днем царил полумрак. Свет проникал сюда через окна у самого потолка, настолько маленькие, что сквозь них не пролез бы и ребенок, а дотянуться до них не смог бы даже очень высокий человек.

Лабиен, продвигаясь вслед за центурионом по узкому проходу, насчитал двенадцать камер с железными решетчатыми дверями.

Тюрьма в Риме была куда скромнее по своим размерам.

Лабиен невольно вспомнил о том, что Мамертинскую тюрьму построил Анк Марций, считавшийся самым бедным из семи царей, правивших древнейшим городом. Он использовал под ее строительство брошенную каменоломню с таким расчетом, чтобы не расходовать большого количества материала. Из-за этого здание тюрьмы очень скоро пришло в ветхость, ибо шестому царю Сервию Туллию пришлось все полностью перестраивать, употребляя на ее возведение огромные глыбы вулканической породы. К верхнему помещению он прибавил другое, вырытое под первым, которое с тех пор носило имя своего создателя, то есть Туллиан…

Камера, в которой находился Минуций, была последней в глухом конце прохода.

Перед ее дверной решеткой стоял на страже легионер, наблюдавший за каждым движением заключенного во исполнение приказа претора, боявшегося, как бы тот не наложил на себя руки и не лишил его возможности надолго оставить в памяти сограждан свой торжественный въезд в Рим, ознаменовав его показом главного мятежника на улицах столицы.

— Ну как? — подходя к стоявшему у двери камеры легионеру, спросил центурион.

— Сидит себе в углу, завернувшись в одеяло, и смотрит зверем, — отвечал легионер.

— Если позволишь, я попытаюсь поговорить с ним, — обратился к центуриону Лабиен.

— Вряд ли тебе удастся это сделать, — усмехнулся центурион. — За эти два дня он не проронил ни слова, — добавил он, но посторонился, пропустив Лабиена к решетке двери.

В камере было еще темнее, чем в проходе. Лабиен не сразу разглядел человека, сидевшего в дальнем ее углу.

Это был Минуций.

Он сидел, низко склонив голову, и зябко кутался в грязное рваное одеяло. Его исхудалое лицо показалось Лабиену суровым и хранило сосредоточенное выражение, словно он задумался о чем-то очень важном и значительном.

— Не хочешь ли побеседовать со мной, приятель? — спросил Лабиен.

При звуках его голоса Минуций слегка вздрогнул и поднял голову.

Лабиен встретил его изумленный взгляд и незаметно для стоявших у него за спиной центуриона и легионера приложил палец к губам.

— Не хочешь говорить? — сделав паузу, продолжал Лабиен. — Что ж! Я слышал, ты имеешь пристрастие ко всему греческому, и даже латинская речь тебе ненавистна. Так, может быть, потолкуем на языке обожаемых тобой эллинов. Хотя сам я не люблю и презираю грекосов, но немного выучился их языку, чтобы надменные нобили не очень задирали передо мной носы, хвастаясь своей образованностью.