Чтение онлайн

(Из воспоминаний Надежды Васильевны Сталиной,

дочери Василия Сталина.)

«Весной пятьдесят третьего меня вызвал начальник тюрьмы. Задал несколько вопросов о здоровье, затем приступил к делу: „Москва дала шифровку. К нам высылают спецэтап из одного заключенного. В жизни не догадаешься, кого. Разжалованного генерала Василия Сталина!” „Не может быть, — говорю. — И что с ним делать? Перевоспитывать?” „В самую точку, — отвечает, — попал. Именно перевоспитывать. Но я их, в Москве, не понимаю. Они что, работать разучились? Есть же сотня проверенных способов. Тогда почему к нам?”

Он жестко проинструктировал, сделав упор на выполнении охраной двух обязательных требований. Ни одна душа не должна знать о его пребывании у нас. Ни одна написанная буква не должна попасть наружу.

Вскоре из «воронка» вывели человека в черной робе. Он, не глядя на тюремное начальство, быстро прошел за разводящим в корпус. Мы же молча разошлись, теряясь в догадках: нет ли тут какого «московского» подвоха?

Василий поразил нас дисциплинированностью, опрятностью. Он был абсолютно замкнут, все время о чем-то размышлял. Начальник постоянно напоминал: „Смотрите за кацо в оба. Наверняка он мысленно прорыл подземный ход до самого Тбилиси”.

Как-то осенью я возвращал его в камеру с прогулки. Он замешкался и сказал комплимент: „Ты не похож на вертухая”. А вскоре во время ночного дежурства я заглянул к нему в камеру через глазок и увидел, что сын Сталина стоит у самой двери.

„Если твои мозги на месте, парень, запомни, что скажу, — прошептал он громко. Я слушал. Любопытство победило страх: — Отца они угробили, — говорил Василий. — Мне обслуга кунцевской дачи рассказывала и ребята из охраны. Со дня убийства я был под «колпаком». Через одного летуна в Московском округе пытался добраться до иностранцев, но ют меня заложил. Я точно знаю: новые вожди, эта титулованная шушера, меня ненавидят. Не простят, что знаю их подноготную, как они друг на друга доносы клепали…”

В этот момент по коридору пошел ночной патруль. Я отскочил от двери. А через сутки меня перебросили на охрану объекта за пределами центральной зоны».

(Из рассказа бывшего надзирателя Владимирской тюрьмы Степана С.)

«Мое твердое мнение — Василия убрали по злому умыслу Хрущева. Василий много знал о нем и его окружении, о их недостатках. При борьбе все средства хороши, даже взятые из давней истории, как надо расправляться с неугодными. Позже Хрущеву доложили о критическом состоянии здоровья Василия, и если он умрет в тюрьме, это примет политическую оценку. Поэтому-то Хрущев и принял решение освободить Василия и пригласил на прием. При встрече и беседе Хрущев, кривя душой, положительно отозвался об отце Василия, даже говорил то, что произошла ошибка при аресте Василия. Это Василий рассказал бывшему своему заместителю Е. М. Горбатюку».

(Из рассказа полковника И. Травникова.)

«В документах, которые осмелились-таки рассекретить нынешние власти, явный пробел, отсутствие двенадцати страниц, которые, как я думаю, и составлял документ за номером 121 — до сих пор нерассекреченный. В нем разгадка того, почему руденки и шелепины и разные там Хрущевы в «деле В. И. Сталина» развернулись вдруг к лесу задом.

Процитирую, с крохотными оговорками, следующую бумагу от 7 апреля 1961 года (где ты, оттепель? Ау!): „За период пребывания в местах заключения В. И. Сталин не исправился, ведет себя вызывающе, злобно (посидел бы, генеральская рожа, во Владимирке, у тебя бы и не такое настроение появилось. — Д.Л.), требует для себя особых привилегий, которыми он пользовался при жизни отца.

На предложение, сделанное ему о том, чтобы после освобождения из тюрьмы выехать на постоянное место жительства в гг. Казань или Куйбышев, Сталин В. И. заявил, что добровольно из Москвы он никуда не поедет… На предложение о смене фамилии он также категорически отказался…”»

(Д. Лиханов, «Совершенно секретно», № 4, 1994.)

«…Я вернулась из Казани ни с чем. Василий был болен, лежал в постели. Поздно ночью раздался звонок. Женский голос сказал: „Лялечка! (Так звали меня только очень близкие люди.) Я тебя поздравляю!” — „С чем?” — спросила я. „Ну, ты ведь замуж вышла!” — „Кто это говорит?” — „Свои”,— ответила женщина. „Кто свои?” — „Завтра узнаешь!” — сказала она и повесила трубку…

Несколько дней я не появлялась у Василия. Меня терзали самые дурные предчувствия, ничего не могла понять. Через некоторое время Вася позвонил мне на работу и попросил прийти. Сказал, что раньше позвонить не мог, три дня был без сознания. Когда приехала к нему, он по-прежнему лежал в постели, очень худой, бледный, обросший. На его правой ноге была огромная язва.

Я просила его объяснить, что происходит, кто та женщина, но он ничего не ответил. Сказал только, что был без сознания, около него находились врачи… После его смерти я узнала от Анны Сергеевны (Аллилуева.—С.Г.), что когда после заключения в Лефортово он лежал в больнице, к нему приставили няньку — Марию Игнатьевну Нузберг. Привезли ее из Омска, с двумя детьми, дали в Москве квартиру, а муж ее оставался в Сибири. Это и была та самая Нузберг.

Пока мы разговаривали, из поликлиники пришла врач Барышева с медсестрой, сделали Василию укол. Он сказал, что ему колют снотворное. Меня это насторожило. Я потихоньку взяла использованную ампулу,

завернула ее, но это заметила медсестра. Резко подскочила ко мне: „Уколетесь!” Выхватила и раздавила прямо на ковре…»

(Майя Валеева, «Эхо» — независимая газета, 1992.

Израиль.)

«Я планировала приехать в Казань на день рождения Василия. Думала, остановлюсь в гостинице, привезу чего-нибудь вкусного. Была рада, что он не один. И вдруг звонок: приезжайте хоронить Василия Иосифовича Сталина…

Приехала с Сашей и Надей. Спросила Нузберг, от чего он умер. Говорит, мол, приехали грузины, привезли бочку вина — вот и умер. Было, мол, плохо — сделали укол, потом второй. Крутило, корежило… Но такое бывает при свертывании крови. А токсикоз исправляют не уколами, а промывают желудок. Человек лежал и мучился 12 часов, «скорую помощь» даже не вызвали. Спрашиваю, почему так? Нузберг говорит, что сама медик и сделала ему укол.

Я украдкой осмотрела кухню, заглянула под столы, в мусорное ведро — никакой ампулы не нашла. Спросила, было ли вскрытие и что оно показало. Да, говорит, было. Отравился вином. Тогда я сказала Саше, чтоб подержал дверь — решила сама проверить, было ли вскрытие. Подошла к гробу. Василий был в кителе, распухший. Я стала расстегивать пуговицы, а руки трясутся… Следов вскрытия нет. Вдруг дверь расхлопнулась, врываются два мордоворота, которые за мной по пятам ходили, как только мы приехали в Казань — Сашу отшвырнули, Надю едва с ног не сбили, и я лечу… А чекисты орут: „Вам не положено! Не имеете права!”

На похоронах народу было мало, собралось несколько зевак с авоськами. Машину подогнали вплотную к выходу из подъезда, быстренько погрузили гроб и покатили на Арское кладбище.

Никаких воинских почестей, положенных боевому генералу, никаких прощальных слов… Вася лежал в гробу под каким-то кухонным тюлем, и мне так хотелось броситься к нему, сорвать ту тряпку, но я сдержалась: „К чему? Кто поймет?..”»

(Из воспоминаний Капитолины Васильевой.)

Сыну Сталина было сорок лет и один год.

Станислав Грибанов — член Союза писателей России.

Уже студентом факультета журналистики Киевского университета он заглянул на аэродром, где летали друзья-одноклассники,

и суровая стихия увлекла его на долгие годы.

«Слава, летай быстрее меня!» — пожелал рядовому неба выдающийся летчик-испытатель нашего времени Александр Федотов. Но «вначале было слово…»

«Поверьте моему долгому писательскому опыту — мне 93 года, — писала Анастасия Цветаева. — Я всегда отмечала талант и жизненность его пера, читала с неотрывным вниманием». «Это глоток свежего воздуха!» отозвался из Америки полковник ВВС США Билл Сакс.