Хроники Б-ска +
Шрифт:
– Ну, прибил, наверно, свинку, обормот, – сожалела, вздыхая, женщина.
Верзила добивал исходившую визгом свинью об угол киоска и вытряхивал из мешка под ноги зрителей… кирзовый сапог. Мужики хохотали, а бабы с воплями прыгали в стороны.
– О-ё-ёй! – вдруг заходилась одна из зрительниц. – Сумку срезали!
А злодей, подхватив сапог, уже растворялся в толпе. Услышав милицейский свисток, все спешили покинуть место происшествия…
Раздвигая толпу выставленной вперед палкой, скакал одноногий инвалид по кличке Журавель. На линялой гимнастерке звенели боевые ордена и медали. На голове Журавеля, как на витрине, красовалась новенькая восьмиклинка.
– Кому картуз бостоновый? Картуз кому? – зазывал он покупателей.
Пустая брючина по самую культю была набита товаром. Найдя покупателя, Журавель подозрительно осматривался – нет ли рядом милиционера, залезал в расстегнутую ширинку и молниеносно выхватывал из штанины восьмиклинку.
Извлеченный картуз был какого-то линялого цвета и никак не тянул на витринного собрата. Журавель тут же пресекал все возражения: «Энтот не продается, для себя шил!»
Как бабочку сачком, он ловил восьмиклинкой голову клиента, несмотря на то, что тот упирался и крутил головой. Недовольный покупатель возвращал товар и настаивал на витринном образце. Тяжело вздыхая и закатывая глаза, словно расставаясь с самым дорогим в своей жизни, Журавель стаскивал с головы картуз. Когда покупатель рассчитывался, Журавель вынимал из штанины копию проданного и водружал на голову. Несимпатичный экземпляр занимал место в штанине.
– Дяденька, солдатик! – хватали за руки и полы шинели проходящих мужчин цыганята. – Дай рупь!
Чумазые, немытые, они отталкивали друг друга, стараясь первыми схватить подачку.
– Дяденька, дай еще, на пузе и на голове станцуем!
Мужчина нехотя лез в карман: «Ну, давайте, танцуйте!» Цыганята плюхались животами в пыль, били себя по ляжкам и делали корявые кувырки, в то время как девочки хлопали в ладоши и пели противными голосами: «Арбуз-дыня, Шахна синя…»
– Чистим-блистим! Чистим-блистим! – зазывал клиентов чистильщик обуви, стуча над головой, как турецкими тарелками, щетками.
Прямо на проходе, под ногами у прохожих, безногий гармонист рвал меха. Он пел о трагической истории батальонного разведчика.
«Я был батальонный разведчик,А он писаришка штабной,Я был за Расею ответчик,А он спал с моею жаной…»А вот заключительные, рвущие души слова:«Ох, Клава, ты, милая Клава,Понять не могу я того,Как ты променяла, шалава,Меня на такое говно!Я бил его в белые груди,Срывая с него ордена…Эх, люди, вы, русские люди,Подайте на чарку вина!»Гармонист утирал ушанкой пот и протягивал ее слушателям. В ушанку летели медяки. Мужчины матерно ругались, глядя на женщин. Женщины сочувственно вздыхали, глядя на мужчин.
На другом конце рынка плотный крутоплечий мужчина в тельняшке зазывал сиплым голосом: «Граждане, перед вами легендарный русский силач, чемпион мира по французской борьбе – дядя Ваня Бежицкий! Па-апрашу образовать круг!»
Обычно дядя Ваня Бежицкий гастролировал в пригородных поездах, играя роль слепого.
– Подведите меня к Ташкенту, – приказывал он своим жуликоватого вида ассистентам. Те подводили его к раскаленной буржуйке в центре вагона. Дядя Ваня отогревал здоровенные ручищи: «А теперь внимание. Снаряд!» Ассистенты ставили у его ног двухпудовую гирю.
– Па-апрашу публику проверить снаряд!
Если желающих не находилось, он клал гирю кому-нибудь из пассажиров на колени. Убедив публику в подлинности «снаряда», захватывал гирю мизинцем и несколько раз выжимал. На этом представление обычно оканчивалось, и ассистенты обходили зрителей с шапкой, чутко следя, чтобы медяк бросил каждый.
Птичий рынок
На самых задах базара ближе к мосту, ютился птичий рынок. Из многочисленных садков и клеток неслось щебетание. Голубятники собирались в отдельном уголке у керосиновой лавки, зажав птиц в ладонях, помахивали белоснежными голубиными хвостами, словно веерами, рассматривали голубей и хвалились «охотой». Голубятники называли друг друга «охотниками», а голубятня именовалась «охотой». Было несколько десятков различных игр на голубей. За пойманного чужого – «чужака», платили выкуп. На каждой улице имелось по нескольку «охотников», которые на утренней и вечерней заре свистали, поднимая в небо тряпками, прикрепленными к шестам, разномастные стаи голубей.
Большинство почему-то держало голубей николаевской породы или «тучерезов». Все соседние области водили короткоклювых голубей (почтарей, бойных, косматых). Но у нас кто-то, видно еще до революции, развел николаевских, а косматых и бойных не любили, называя их презрительно «куркотами». Часами вся улица стояла, задрав головы в небо, любуясь полетом белохвостых «бабочек». Самым лучшим голубем считался тот, что летал, почти не описывая кругов, – на одном месте. Такие голуби стоили баснословных денег. Из-за голубей-чемпионов возникали ссоры и драки. О них ходили легенды
Впрочем, других птиц на рынке тоже хватало.
– Эт чо у тебя?
– Как чо – реполов!
– Ля-кось ты, реполов! А чо он на воробья похож?
– Сам та на воробья похож! Говорят те – реполов!
– Да чо я, реполовов не видел?
– Ух ты, говорок!
– Говорок!
– Один такой-то говорок с транды сало уволок!
– А таких мы говорков сшибали… с бугорков! Чо, нечем крыть? Полезай мне в зад картошку рыть!
Назревала драка, обоих уже держали сотоварищи.
– Да пустите его, – кипятился продавец, – да я таких рвал, метал и через себя кидал!
– Борец-бамбула поднимает два венских стула и делает прыжок с кровати на горшок!
– Канай отсюда, пока трамваи ходят!
– Сам канай, аферист чертов! Воробья за реполова продает!
– Да не воробей это, – вступались другие птицеловы. – Это реполов, молодой только…
– А чо у него перья снизу синие?
– А ты сам на морозе три часа постой, – кричал продавец, – сам посинеешь!
Публика хохотала…
Чуть поодаль бабенка торговала курицу.
– А чего ты мне петуха подсовываешь?
– Какого петуха, погляди на лицо, на гребень погляди! Разве у петухов такие гребни?
– Это молодой петушок, – кипятилась женщина.
– Люди, будьте свидетелями, – призывал продавец, – разве петухи яйцы носют? На, щупай! – совал он птицу, – щупай – она ж с яйцом!
Женщина профессионально запускала палец в гузку и довольно долго копалась внутри.
– На, сам щупай, – возвращала она птицу. – Откель у петуха яйцы?
– О господи, как же нету, – суетился продавец, – только что было, сам щупал!
Мужчина с неподдельным удивлением лазил пальцем в гузке. Вдруг глаза его загорались от догадки: «Значит, снеслась в корзине! Как я сразу не догадался!» – он шарил рукой в завязанной сверху тряпкой корзине и торжественно извлекал на свет божий яйцо.
– Теплое еще, – показывал он яйцо окружающим, – только снеслась!
Все враз признавали в птице курицу. Женщина подозрительно отсчитывала деньги и засовывала упирающуюся покупку в сетку.