Чтение онлайн

Все мои восковые таблички были исписаны полностью. Воздух в ротонде сгустился от духоты. Но принцесса меня не отпускала. Она сидела на своих подушках, выпрямившись, положив иссохшие руки на колени, и смотрела куда-то вдаль.

Вдруг, словно очнувшись, она спросила:

— А каким ты вообще видишь Давида?

Странный вопрос редактору Единственно Правдивых и Авторитетных, Исторически Точных и Официально Признанных Хроник об Удивительном Возвышении и так далее. Я бросил взгляд на резные узоры потолка, и у меня закралось подозрение, что через их отверстия нас подслушивает Аменхотеп.

— Госпожа, — промолвил я, — Давид — отец царя Соломона.

Принцесса презрительно рассмеялась.

— И царь Соломон будет решать, каким видеть тебе человека, который для меня дважды был супругом, для брата моего Ионафана — возлюбленным, а для моего отца, царя Саула — блудодеем?

Я опустил голову.

Мелхола же лишь махнула рукой.

— У него было множество обличий, — сказала она, — вероятно, тебе трудно будет это осмыслить. Мы часто говорили об этом с Ионафаном. В те дни мы с братом очень сблизились. Нередко уезжали верхом из царского дома в Гиве, добирались до самых Красных скал, взбирались наверх и всматривались в даль, словно могли увидеть там какой-то знак от него, дымок над вершинами гор. Но ничего не было, лишь кружили стервятники. Брат рассказывал мне о союзе, который он заключил с Давидом, ибо любил его, как собственную душу; о том, что был Давид — избранник ГОспода и что он поклялся во веки быть защитником детей Ионафана во имя их великой дружбы и союза. А как же с царством, спрашивала я, разве ты не будешь царем, брат мой?

Принцесса встала и прошлась по комнате. Ее ноги в открытых сандалиях сохранили свою красоту.

— А Ионафан отвечал мне: «Чтобы царствовать, нужно видеть лишь одну-единственную цель — власть и любить только одного человека — себя самого. Даже БОг должен стать исключительно твоим БОгом, чтобы оправдать все твои действия, даже преступления, и прикрывать их своим святым именем».

Принцесса остановилась и посмотрела на меня.

— Заметь, Эфан: Ионафан все это понимал и тем не менее любил Давида… А стервятники все висели в небе. Вдруг один из них ринулся вниз. Я спросила Ионафана: «Ты знаешь, где скрывается Давид?» И он ответил: «В Адолламской пещере, там же его братья и вся их семья, и все живущие в нужде должники, и множество недовольных пришли туда — всего человек четыреста, а Давид — их предводитель». Я представила, как Давид, супруг мой, выходит из пещеры Адолламской во главе своей банды, представила его смуглое лицо, гибкое тело и сказала Ионафану: «Будь он скотокрадом или разбойником с большой дороги, во мне одно стремление — быть с ним». «Потерпи, — ответил Ионафан, — царские ищейки, люди Авенира, сына Нира, все еще вьются вокруг тебя; они схватят тебя и убьют». И я ждала. Пришла пора дождей, затем наступила весна, и Фалтий, сын Лаиша, держал в своих руках мои руки. О Давиде же ни Фалтием, ни Ионафаном больше не было сказано ни слова. А когда снова наступили дожди, до меня дошел слух, что Давид взял в жены Авигею, вдову некоего Навала, богатого овцевода из Маона, которого хватил удар. Вскричав, я разорвала свои одежды, а затем сидела в тоске, ничего не ела, пока не пришел Фалтий, не принес вина и масел, чтобы растереть меня. Я позволила ему сделать это, но ничего при этом не чувствовала.

Я не осмеливался поднять на принцессу глаз.

Она тихо засмеялась и произнесла изменившимся голосом:

— Все это было так давно.

Тут снова появился Аменхотеп и сказал с поклоном:

— Трапеза накрыта, госпожу ожидают в столовой. Мелхола ушла, ступая несколько тяжеловато, но осанка ее была величественной, если учитывать ее возраст. В дверях она обернулась, заговорщицки кивнула и промолвила:

— Мне кажется, что ты все же правильно увидишь его.

Благословенно будь имя ГОспода БОга нашего, который открывает истину пророкам и поэтам в их сновидениях, остальных же подвигает на кропотливые исследования и многотрудные поиски.

Беглый предводитель шайки разбойников и головорезов заметает следы, а не оставляет глиняные таблички с перечислением своих подвигов и списками трофеев. Он избегает столкновений со стражами закона, и сведения о нем из этого источника посему скудны и сомнительны. Какая-то баллада, несколько песен могут дать нам намек, а может, отыщется живой свидетель его разбойничьих вылазок — член его банды или одна из жертв.

Авигея мертва. Вопросы, которые я хотел бы ей задать, останутся без ответа. Она умерла в Хевроне, когда Давид был царем Иудеи, после того как родила ему сына, названного Далуей, — бедного идиота с деформированным от рождения черепом. Судя по всему, что мы о ней знаем, Авигея была женщиной незаурядной; должно быть, она оказывала большое влияние на Давида во времена его изгнания, предводительства шайкой разбойников и недолгого его царствования в Хевроне.

Я беседовал об Авигее с некоей Деборой. Эта бодрая старушка содержит постоялый двор для мастеров из Сидона и Тира, работающих на строительстве Храма. Дебора была одной из пяти служанок, которые сопровождали Авигею в день ее свадьбы с Давидом и которых она взяла с собой. Таким образом, она слышала и видела кое-что, происходившее между ее госпожой и Давидом. Кроме того, слуги Ванеи, сына Иодаи, привели ко мне некоего Мивсама, сына Мишмы, одноногого старого попрошайку, побиравшегося у городских ворот. Он заявил, что потерял ногу, когда скрывался с Давидом в глухих краях. Мивсам, если верить его словам, был поставлен во главе десяти молодцев, которых Давид послал к Навалу, первому супругу Авигеи, чтобы предложить тому мир и просить его о щедрых подаяниях.

Были еще и другие, с которыми я беседовал, отыскались также кое-какие документы. В результате мне удалось, как мозаику, сложить из отдельных камешков пусть и не полную, но все же картину.

Вот что я узнал от Мидманы, сына Иерахмеила, выборного старшины из рода Халева:

Мивсам, сын Мишмы, сообщил мне следующее:

— Давид — скотокрад? Да никогда! Для этого он был слишком уж хитер. «Люди, — часто говорил он нам, — если я замечу, что кто-то из вас тронул хотя бы овечий хвост, тому не поздоровится. Пусть БОг сотворит со мной все, что ему угодно, если я не прикажу сечь этого негодяя до тех пор, пока шкура не отделится от тела». Пораскиньте своим умишком, к чему приведет кража овец? Уже после первого же набега пастухи будут избегать нас и прятать свои отары или, еще того хуже, соберутся вместе и прижмут нас своими пращами к стенке. Ведь ловкий пастух с хорошей пращей сравнится с любым воином. Вам, должно быть, известна история про мою схватку с Голиафом? Или, упаси БОг, пожалуются царю Саулу, и тот пошлет против нас пару тысяч людей из своего войска, и что же тогда? Нет, ребята, это не тот путь, чтобы выжить в диких краях. Мне вот явился во сне ГОсподь и сказал: «Давид, за то, что ты следуешь закону, который я дал твоим праотцам, я укажу тебе верный путь, на котором тебе и людям твоим будет хорошо. Не трогайте пастухов, не обижайте их, а водите с ними дружбу, защищайте от разбойников и кочевников, от тех, кто уводит скот. Когда же наступит время и пастухи погонят стада к хозяевам на стрижку, когда они будут праздновать, пировать и веселиться, тогда вы и потребуете своей части от даров БОжьих за то, что защищали пастухов и их стада». Вот что сказал мне ГОсподь во сне моем. Мы послушаем его совета и всегда будем иметь звонкую монету и всякое добро — мясо, и сушеные зерна, и вино. Весь Израиль будет нас славить и будет к нам дружелюбен. Если же какой-нибудь хозяин заартачится: дескать, знать вас не знаю, я не просил вас защищать мое имущество, тогда мы ему скажем: «Слушай ты, чертов сын! Пусть сделает с нами БОг все что ему угодно, если Давид, сын Иессея, оставит хоть у одного из твоих близких то, чем он мочится на стену».

Мивсам, сын Мишмы, почесал культю, которая покраснела, воспалилась и страшно зудела; в его гноящихся глазах засветился отблеск былой славы Давида. И говорил он далее следующее:

— Ну, а у этого Навала были тысячи овец, все жирные, и шерсть их была тончайшей, и козы наилучшие, тоже тысячи голов; так что у нас изо рта слюнки текли, стоило подумать о том времени, когда начнется стрижка. И сказал мне Давид: «Мивсам, я знаю, что ты парень не промах и язык у тебя хорошо подвешен. Возьми-ка ты могучих молодцев, вроде тебя, и скачи к Навалу, пожелай мира дому его и всякое такое, а потом напомни, что живет он во благе, в то время как мы в седлах сидим в пустыне, защищая его добро, а теперь, мол, в этот добрый день, пришли мы за милостью, пусть найдет он что-нибудь для друга твоего Давида, сына Иессея». Навал же жирен был, как бочка, брюхо до самых колен, а под подбородком — жирный мешок. Рассвирепел он, разорался: «Кто таков этот Давид, сын Иессея? Много тут развелось всяких, скрывающихся от своих хозяев и пытающихся урвать у честных людей. И я должен отдать свой хлеб, свое вино и мясо, приготовленное для стригалей, и свои кровные деньги этим разбойникам, о которых не известно, кто они и откуда?!» Я испугался, что его удар хватит: лицо его побагровело, а потом стало сизым, словно слива; я вспомнил, что говорил мне Давид: «Всегда будь вежлив, Мивсам», и сказал спокойно: «Не волнуйся так, добрый господин, а о сыне Иессееве ты еще услышишь».

Мивсам, сын Мишмы, почесал под мышкой, нащупал то, за чем охотился, попробовал на зуб и сплюнул. А затем продолжал:

— А та женщина все время наблюдала за нами. Была она стройной и носила красивые одежды, на пальцах — кольца, на ногах — браслеты. Я заметил, что положила она на меня глаз, ведь я был широк в плечах, узок в бедрах и в седле сидел ловко. А когда хотел я уже поскакать обратно после разговора с Навалом, она подошла ко мне и спрашивает: «Этот Давид, сын Иессея, твой предводитель, похож ли он на тебя?» Я говорю: «Коль ты меня приметила, красавица, то Давид зажжет в сердце твоем пламень, ибо он стоит десятерых таких, как я. Но кто ты такая?» «Я Авигея, жена Навала», — говорит она, и по голосу ее сразу можно было понять, что этот муж нужен ей, как прыщ на заднице. Дух ГОсподень шепнул мне, что жену Навала мы еще увидим, и ударил я своего мула кулаком между ушей так, что помчался он, уподобившись орлу. Когда добрались мы до условленного места, которое указал Давид, он нас там уже дожидался со всеми своими людьми. Я передал ему речи Навала. Тогда сказал Давид: «Пусть каждый опояшется мечом своим». И сам он тоже опоясался своим мечом и поклялся, что до утра Навал и все его близкие лишатся того, чем они мочатся на стену. Мне же он велел: «Мивсам, останься с двумя сотнями людей у поклажи и повозок и охраняйте их». С ним отправились четыре сотни, что там было дальше, я не знаю, утром привез он с собой много чего и выглядел очень довольным, словно лягушка, проглотившая муху.

Среди вещей, оставшихся после смерти Авигеи, жены Давида и вдовы Навала, которые хранились в одной из комнат царского гарема, обнаружили осколки глиняных табличек. Аменхотеп, главный царский евнух, передал мне их со своим слугой. На одном из осколков был список, написанный неловкой рукой, со множеством ошибок. Вот этот список: