Чтение онлайн

Почему французские граждане женятся на русских? Ну, это просто — если не о любви. Француженка дорого себя продаёт, может потребовать и деньги, и машину в подарок, и квартиру, и повышение по службе, а у русских жён такого в заводе обычно нет. К тому же хозяйственные, и плохо ли в постели иметь молодую жену?.. Сам же супруг состоит членом Общества битых мужей — есть тут и такое.

Ирина приехала сюда год назад, в тридцативосьмилетнем возрасте. Была главным бухгалтером крупнейшего российского авиазавода, отец — местный мафиози. Потом поработала и в Правительстве Москвы, и в Банке Москвы, утвердилась в мысли «я — богатая женщина», и потянуло в Европу. В тридцать три уехала в Бельгию, жила там с бой-френдом, но когда выяснилось, что он наркоман, в брачном агентстве нашла себе французского жениха, вдовца, и опять же — на двадцать лет старше себя.

Когда она пригласила нас в гости, мы очень долго искали её дом. Это город, где разгружаются танкеры с нефтью, а вокруг — хибары и трущобы, сараи какие-то. Нашли наконец. Вот из такого сарая с разбитыми стёклами и покосившейся крышей выпорхнула нам навстречу красавица в роскошном платье, с ярким макияжем и маникюром, вся в браслетах и кольцах. В этот день, оказывается, к ней приехала и семнадцатилетняя дочка из Москвы, на руках которой она и расплакалась, — привезла ей деньги: денег муж не даёт совсем. Поехали к морю, посидели в кафе. Ира — вся в синяках, три синяка, явно оставленных мужскими пальцами, и на открытой шее видны. Муж оказался душевнобольным, бить стал сразу. Обращалась в полицию — там только похохатывают: говорит по-французски она плохо, одета так, как, на их вкус, одеваются портовые шлюхи. Он ведь ваш муж, говорят, сами шли замуж, терпите.

Дочь, кроме денег, привезла ей и билет домой. Они постепенно перевозят вещи обратно в Россию, но мужу Ира не говорит, что уедет навсегда: боится, что совсем убьёт. В Москве она уже присмотрела себе русского мужчину…

Мне всех их, таких, жалко, Анютка. Русские женщины почему-то думают, что все иностранцы богатые и благородные, такие сэры, бароны или виконты старинные. Как в книжках. Золушка и принц. Бывают, конечно, и удачные браки. Но где-то мне попадалась статистика: 99 % смешанных браков распадаются. Как это ни банально звучит, они продавали свою красоту, а за безлюбовность женщина платит очень дорого. Очень. Господи, какая старая истина…

Татьяну Мамонову лишили гражданства и выслали из СССР в Вену 20 июля 1980 года — власти боялись деятельности её «ОПГ» во время Олимпийских игр — за создание и распространение совместно с коллегами самиздатовского альманаха «Женщина и Россия». Сегодня Татьяна живёт в Нью-Йорке, она — профессор Гарвардского и Мичиганского университетов, издаёт три журнала — «Женщина и Земля» (выходит на одиннадцати языках), «Succeеs destime» и «Around the World», одна из лидеров мирового феминистского движения, объездила с лекциями полмира, художница, поэтесса, прозаик, теперь нередко бывающая в родном Питере. Спортсменка, умница и просто красавица.

Татьяна Мамонова:

— Наши авторы не были ни диссидентами, ни порнографами. Они всего лишь, в отличие от парадных «Крестьянки» и «Работницы», рассказывали о реальной жизни советских женщин: в каких условиях рожают, каково быть матерью-одиночкой и что делается в Домах ребёнка. Вместо образа счастливой советской женщины авторы создавали совсем иной, реальный образ — женщины дискриминируемой, унижаемой, на каждом шагу лишаемой человеческого достоинства.

«Второй культурой» называли андеграунд, участников «Самиздата» и «Тамиздата», в отличие от «первой культуры» — официозной, и наша деятельность, казалось бы, должна быть квалифицирована именно так. Но… По свидетельству одной из участниц событий, «вторая культура» приняла альманах в основном хорошо. В политическом диссидентском движении, однако, приветствовали инициативу в основном мужчины; правозащитницы же брезгливо пожимали плечами: мы тут занимаемся серьёзными вещами, а вы — про роддома, церковь, детские сады, пионерские лагеря, матерей-одиночек, семейный быт… Что поделать: борцы всегда в чём-то похожи на тех, с кем борются. Мужской шовинизм был характерен для всего советского общества, и те правозащитницы были его порождением.

До этих событий я работала литконсультантом в журнале «Аврора», писала рецензии, делала переводы со славянских языков, потом — с французского: Превер и Эльза Триоле (притчи) в моих переводах были частично опубликованы. Став единственной женщиной — участницей одной из первых ленинградских художественных нон-конформистских выставок, поняла: сексизм был болезнью и многих моих коллег-мужчин. Так что российский феминизм с полным правом можно назвать «третьей культурой».

Редколлегия альманаха «Женщины и Россия» вскоре раскололась по идейным причинам: я и некоторые мои сотрудницы считали, что издание должно иметь светский характер, другие настаивали на православной идеологии. Так или иначе, но из страны выслали представительниц разных «лагерей». Репрессии КГБ и успех альманаха на Западе во многом определили судьбы членов редколлегии.

Можно сказать, я родилась феминисткой. Это я так горько смеюсь. Отец был юристом — и алкоголиком, он превратил моё детство в суровое испытание. На самом деле он всё умел делать, в том числе исполнять и т. н. женские обязанности, и в другом обществе он бы стал иным человеком. Он мог сам стирать и гладить, хвалить меня за ум, но тривиально следовал законам патриархатного общества во всём другом. Мама была бухгалтером — и модельером: она обожала математику (мои стихи иногда называют «высшей математикой») и красивую одежду, которую сама же и сочиняла. Она очень любила меня в раннем детстве и принимала патриархат как нечто неизбежное — увы, это убеждение многих российских женщин. Но, когда родился брат, по настоянию отца меня отдали в интернат, и это стало моей первой психологической травмой.

Меня тянуло к спорту, и я много им занималась: велосипед летом и коньки зимой, даже стала чемпионом школы по скоростному катанию — а родители гнали меня на кухню и усаживали за швейную машинку. Это вызывало яростный протест. Между прочим, брат всегда тянулся к кулинарии и шитью, но от таких «немужских» занятий его всячески оберегали. Запихивание ребёнка в прокрустово ложе патриархатной культуры калечит ведь и девочек, и мальчиков.

Родители развелись, когда мне было пятнадцать, и я поддержала это мамино решение. Уже в Нью-Йорке вместо отчества я взяла «мамчество», матриним: Татьяна Валентина, или Татьяна Валентиновна (Валентиной звали мою маму). Свои обиды на родителей я изжила, решив взять от них лучшее — любовь к поэзии (отец писал стихи) и мамину артистичность: мои костюмы часто привлекают внимание даже на Бродвее. Но замуж выходить я никогда не хотела: насмотрелась на их отношения, прочувствовала на себе боль детей, вырастающих в таких семьях.

Конечно, я влюблялась. Моё увлечение одним нежным одноклассником можно назвать классическим примером первой любви. Но когда он протянул мне при всех флакончик духов в подарок, я убежала: была болезненно застенчива. Однако судьба поймала меня на уговоры другого нежного юноши. Но он был на шесть лет младше меня и не мешал моей самостоятельности. Хотя и ему не удалось избежать традиционной мужской российской беды — алкоголизма. С мужем мы остались лишь творческими соратниками. Но у меня есть сын. В Америке и муж, и сын взяли мою фамилию в женском звучании: Mamonova.

В СССР приходилось постоянно сопротивляться навязываемым дома и в школе ролям. Ведь времена моей юности — это либерализация в стране, Битлы, твист, мы получили доступ к лучшим мировым фильмам (Феллини, Бунюэль, Бергман), книгам (Ремарк, Фейхтвангер, Арагон), на прекрасные выставки и театральные постановки бегала постоянно. Сложности и обиды, конечно, бывали, но у меня есть секретная терапия — дальние поездки. На поезде только на Камчатку ездила не раз через всю Сибирь… Увлекалась буддизмом, йогой, философией дзен… Тогда Восток пришёл на Запад — и в Россию. Но любую религию я считаю манипулятивным инструментом, хотя я и толерантна к разным убеждениям.

Как переживалась высылка из страны — как изгнание или обретение? Оставаться тогда в России было бы самоубийством. Власти назвали мой альманах идейно вредным и тенденциозным. Я понимала, что это только начало… Оторванность от Родины болезненна, но свобода тоже кое-чего стОит. Это смешанное, противоречивое чувство не оставляло никогда, хотя, объявив меня лидером женского движения, мне облегчили решение некоторых задач на чужбине. Ведь выслали меня в никуда — ни дома, ни работы… Поддержал Толстовский фонд, предоставил жильё, устроил международную пресс-конференцию, и тогда посыпались приглашения, что дало мне возможность объездить с лекциями и выставками весь мир. У меня много наград. А в Гане подарили землю — от одной горы до другой. Я пока не знаю, что с ней делать, но приятно, что даже где-то в Африке у меня есть своя земля. А вот российское гражданство мне до сих пор не вернули. Оказывается, самый страшный враг России — не обычные диссиденты, а феминистка…