Чтение онлайн

И в этаком чудном Мире я ухитрился встретить друга! И правда невероятно. Ведь, если задуматься, у меня никогда не было друзей. У меня был Первый — старший брат, Старший Дух, Великий Магистр. Остальные Духи… Мы никогда не испытывали друг к другу привязанности, что ли. Это — человеческое, у Духов такого просто нет. Любовь, и та… своеобразная.

Однако, прожив тридцать лет человеком, я не мог не сохранить в себе людские привычки. Если начистоту, я был ужасно рад появлению Мо, моего друга. Ведь мои ребята, безусловно, замечательные, — и всё же наши отношения трудновато назвать дружбой. Это, скорее, отношения Старшего и Младших, наставника и учеников… Отцы и дети, в общем. Они тянутся ко мне, потому что сейчас им больше не к кому тянуться. У них нет никого, кроме друг друга — и меня. Но команда будет набрана, и они отправятся в Штаб, в Потусторонье, где их будут обучать навыкам, которые им могут и не пригодиться.

И будет Война…

Потом, если мы всё-таки победим и выживем, — все мы, каждый, — тогда для нас начнётся новая жизнь. Точнее, для них начнётся новая жизнь: существование Духов всё-таки отличается от человеческого. Думаю, для них это будет увлекательным опытом. Что-то их, быть может, в нашей системе разочарует, но что-то, может, и обрадует… Они, вероятно, заведут себе друзей среди Потусторонних — точнее, постараются научить их дружбе. Отчего нет? Уж Сонни-то наверняка попытается…

Ну а ты, Герман Сергеич? Что насчёт тебя? Если Воины Радуги одержат победу — что ты будешь делать дальше? Как будешь жить? Миссия твоя будет выполнена, Проект закрыт. Конечно, Первый говорил о Конце Эпохи, а это значит, что скучать не придётся.

Но этого ли ты хотел?

Глупости. Кого волнуют мои желания? Я всего лишь Дух. У меня есть Кодекс. У меня есть Закон. У меня есть способности, а у Ордена есть требования ко мне. Вот и всё…

Я остановился. Потом присел, облокотившись на стену, и поставил подсвечник на пол. Пламя вздрогнуло.

А какой могла бы быть альтернатива, Кастальский?

Мо говорит, что пишет обо мне; может, он напишет что-нибудь о том, как мы победили Искажённого и зажили долго и счастливо? А?

Я огляделся. Затем встал и развернулся лицом к двери, рядом с которой стоял мой подсвечник. Рука ощутила холодное прикосновение железной ручки. Не отдавая себе отчёта в том, что я делаю, я аккуратно, но настойчиво потянул дверь на себя.

И она открылась.

А там, за этой дверью, начинался другой коридор, устланный до одури знакомой ковровой дорожкой.

Не закрывая двери, я пошёл по этому коридору в сторону кабинета — когда-то моего кабинета. Коньяк и сигары, сэр? Да нет, что вы. Я не за этим. Я по другой причине…

Дверь кабинета послушно распахнулась — и точно. Она всё так же спала на моей кушетке, как и в прошлый раз, укрывшись шотландским клетчатым пледом. Невольно улыбнувшись, я зашёл в кабинет и накрыл её вторым пледом, так вовремя оказавшимся у меня в руках. Я смотрел на её спину — такую худенькую, такую уязвимую под грубым клетчатым полотном. На тонкую шею, на бугорки позвонков, на завитушки каштановых прядок…

Стоп. Каштановых? Но ведь…

И тут она обернулась, и сердце моё замерло, словно схваченное чьей-то холодной рукой.

— Герка, — прошептала Катя и, выпростав руку из-под пледа, провела кончиками пальцев по моей щеке. Улыбнулась укоризненно: — Опять ты небритый, да? Эх, ты. А обещал, что будешь бриться. Врал?

— Ка… Катя? А что ты тут делаешь?

— Сплю. В спальне, знаешь, отчего-то ужасно холодно… А здесь у тебя уютно.

— А… — мой голос отказывался меня слушаться, — А где Мари…

— Кто? — сонно переспросила жена. — Знаешь, Гер, мне тут такой странный сон приснился. Странный и страшный. Будто бы я умерла. Игорька родила и умерла. Представляешь? И к чему только такие кошмары снятся. А ты был просто убит горем, я так во сне за тебя переживала. А сделать ничего не могла. Кстати, — она села и спустила ноги с кушетки, — надо Игорька проведать, как он там, спит или нет. Ты не ходил? Я ходила в два часа. Сейчас сколько? Знаешь, Герка, нам надо купить «радионяню». А то квартира большая: вдруг не услышим, что он проснулся? Гер, ну ты чего такой, как будто тебе тоже кошмар приснился, а? Гер?..

Я молча обнял её, прижав к себе. Она тихонько засмеялась:

— И правда кошмар, да? Нервная у тебя жизнь, Герман Кастальский.

— Катюша… — прошептал я, — Катюша, мне… Мне снился ужасный сон… Будто ты умерла, и Игорёк тоже… Будто я вас потерял навсегда… Будто я — это даже не я, будто я — не человек вовсе, а кто-то другой, кто-то странный… И всё это… Знаешь, Катя, мне было так одиноко. Так одиноко, будто я был один во всём мире…

Она погладила меня по голове:

— Ну-ну, Гер, всё хорошо, это был всего лишь сон. Я же — вот она, видишь? Не умерла. И Игорёк тоже. А пойдём его проведаем. А?

— П-пойдём…

Я был счастлив. Впервые за долгое время я был по-настоящему счастлив — и не хотел слушать тихий голос рассудка, который твердил мне, что такого не может быть. Что у нас с Катей не было этой квартиры. Что сейчас, очевидно, не 1988-й, а 2006-й, но Катя выглядит так же, как двадцать лет назад. Что Игорёк не может быть жив. Что Катя умерла. Что всё это неправда…

Я не хотел слушать этот голос. Я никого не хотел слушать — кроме неё. А она — такая милая, такая красивая, такая любимая — накинула на плечи свой пушистый шерстяной платок и зябко поёжилась.

— Господи, лето, а в квартире так холодно! Ужас, Герка! А вдруг Игорёк простудится?! Я вроде бы его хорошо укутала, но вдруг он сбил одеяльце? Боже, надо срочно проверить! Идём, Герман, быстрее!

Мы вышли из кабинета и прошли через гостиную в детскую — бывшую гостевую комнату.

— Эх, надо мне всё-таки спать в спальне, — посетовала Катя. — Она-то с детской рядом, не то что твой кабинет.

Тут она затаила дыхание и осторожно, стараясь не шуметь, открыла дверь и заглянула в детскую. Потом обернулась: на лице её была счастливая улыбка.

— Спит, — прошептала она. — Слышишь, как сопит? Идём, посмотрим на него. Он такой славный, правда?

— Да, девочка, Игорёк у нас чудесный. У нас с тобой. Наш сын… — бормотал я, не чувствуя слёз, стекающих по моим небритым щекам.