Чтение онлайн

Н: Но я, к примеру, советовалась с батюшкой, и он мне сказал: — «Все, что помогает тебе в твоей внутренней брани, — истинно. Пусть это будут какие-то практики, йога и тому подобное, — если ты используешь это во благо твоему молитвенному деланию».

О: Замечательно! Но ведь это когда родилось — из разговора с батюшкой.

В: Чем тогда отличается батюшка от Учителя эзотерической Традиции?

О: Ну назовите его Учителем, если Вам по каким-либо причинам не нравится нормальное русское слово батюшка. Учтите только, что если вы член Церкви, то через этого батюшку Вам передается благодать.

В: Так и через Учителя благодать передается!

О: Послушайте, можем ли мы с вами построить некую реальность, не находясь при этом внутри этой реальности? Когда человек находится внутри Церкви, он знает, что Истина здесь, именно внутри этой Церкви. А другие церкви — это не Истина, а искажение. И человек, который находится рядом, в другой Церкви, он точно также знает, что Истина внутри его церкви, а рядом находится искажение. Но равенство их позиций мы можем увидеть только с точки, расположенной неимоверно ниже их положения. Их равенство — иллюзия, проистекающая из неразвитости нашего духовного органа. Ведь люди, о которых мы говорим, заведомо ближе к Истине, чем мы. И мы пытаемся их поучать терпимости, забывая, что по своему развитию поучать должны они нас. Все расхожие фразы трансперсональных интеллигентов, вроде «Религий много, а Бог один» не более чем свидетельство нашей некомпетентности.

Это парадокс, но Истина только в одной Церкви. И эзотерический учитель, который находится вне вашей Церкви, никогда не сможет передать благодать по той причине, что является для вас всего лишь культурным персонажем.

А вообще, давайте оставим эту тему. Здесь нужен другой язык и согласованность (не совпадение, но согласованность) точек зрения, а лучше сказать — объемов зрения. Давайте обратимся к другим двум реальностям: это реальность оккультных искажений и реальность эзотерическая, которая все-таки тяготеет к ясности сознания, определенной иерархичности восприятия, в определенной мере противопоставлена реальности оккультной. Реальность эзотерическая плавно переходит в церковный мир, а оккультная так никуда и не переходит, а лишь вращается сама в себе.

В: Вы с Владимиром Данченко [6] знакомы?

О: Да, конечно, в Киеве мы неоднократно пересекались и общались.

В: То, что говорит и пишет он, здорово отличается от того, что я услышал от вас. Вы с ним не пытались как-то искать общие точки соприкосновения, общие взгляды?

О: Не пытались. Были какие-то мои тексты, как реакции на его тексты и наоборот. Я уважаю Володю, но его тексты находятся вне культуры, вне эзотерики, вне Церкви, вне технологии. Я не могу определить для них место, — ну, это, скажем так, — некие личные впечатления от различных практик и их трактовок.

В: Каков ваш личный опыт прохождения через экстремальные ситуации? Я предполагаю (да и наслышан), что вы не только в лаборатории изучали все эти вещи.

О: Да, мы отрабатывали все методики в реальных ситуациях. В том числе и на себе. Разработчик должен апробировать свои методики в первую очередь на себе, а затем уже предлагать для использования. Нам приходилось работать с различными моделями измененных состояний сознания. Потом, когда произошел распад страны и начался период локальных войн, я участвовал во некоторых из этих войн.

В: В качестве кого и как?

О: В качестве экстремолога.

В: То есть вы находились в «горячей точке», непосредственно на боевых позициях и в это время отрабатывали свои методики?

О: Естественно. Только не отрабатывали, а использовали. Есть три тезиса, которые касаются работы экстремолога. Первое: нельзя понять экстремальную ситуацию извне, не будучи ее участником. Второй тезис гласит, что нельзя понять экстремальную ситуацию, будучи только ее участником. И третий тезис: результирующий вывод можно сделать, только находясь в объемном состоянии сознания.

В: Что такое объемное состояние сознания?

О: Это когда в одном пространстве сознания актуально присутствуют и точка настоящего, и точка прошлого, реально совмещенные и развернувшиеся. А также точка экстремальная и точка регулярная.

В: Вы неоднократно находились в ситуации реального боя. То есть, — в перестрелках, с автоматом и тому подобное?

О: Да.

В: Какова при этом была ваша внутренняя задача, позиция, что вы делали при этом?

О: Была не внутренняя, а внешняя задача. Наиболее эффективную работу мы проделали в Приднестровье, когда там была война. В Приднестровье при штабе казачьего войска, при разведке, создали зачем-то психологический кабинет. Он создавался, как я понимаю, как своего рода украшение. Но когда я столкнулся с реальным контингентом, когда встал вопрос о комплектации групп, оценке их поведения, то украшение превратилось в очень полезную структуру. Нам удалось решить ряд интересных задач. Например, есть проблема взаимопонимания кадрового офицера и добровольца. Кадровый офицер оценивает ситуацию и поведение бойцов так, как его учили в училище и как он привык работать с обученным и унифицированным контингентом. У него сознание устроено в соответствии с этим опытом. А ситуация в повстанческой войне иная и зачастую для профессионала мало понятная. Боевые группы комплектуются из совершенно разных людей. При этом часть повстанцев и добровольцев, которые не проходили специальной кадровой подготовки находятся, как правило, в «текучем», «плывущем» состоянии сознания, которое офицеру кажется ненормальным. Такой человек в «плывущем» состоянии может, например, просто заснуть возле окопа противника: он просто чувствует, что происходит за двести метров от него и его сон — свидетельство того, что ни ему, ни его товарищам в данную минуту не угрожает никакая опасность. Но ведь это есть нарушение инструкций. Добровольца за это не расстреляют, но выгнать могут. Тут и появляется потребность в экстремологе, который должен оценить адекватность его поведения и возможность его дальнейшего участия в боевых действиях.

В: Что происходит с сознанием человека, попадающим в экстремальную ситуацию? Обычный человек может быть и не осознает этот переход, но вы-то как раз на отслеживании таких переходов и специализировались… Вот конкретно — как изменялось ваше сознание, ваше восприятие? По каким параметрам, характеристикам?

О: Давайте я вам приведу пример из своей собственной практики. В 1993 году я участвовал в известных событиях 3–4 октября, в том числе и в вооруженном столкновении у Останкино. Я находился в составе группы, которая проникла в эфирную студию. Момент был очень напряженный, — решалась судьба всего восстания. Генерал Макашов вел переговоры, мы сели под стеночкой. И тут я замечаю, что автомат я устраиваю так, чтобы он прикрывал грудину. Действие абсолютно вроде бы бессмысленное, — в таких ситуациях неизвестно, что тебя спасет на самом деле. Может быть наоборот, — удаленное положение автомата… — «Ага, — думаю, — поплыло сознание!», — И тут обращаю внимание на то, что помещение большое и освещенное, а когда мы входили, оно было маленькое и темное. — «Да, — думаю, — так оно и положено меняться восприятию в экстремальных условиях: предметы увеличиваются и освещение становится более ярким». На самом-то деле все не так, — помещение в действительности небольшое, свет был выключен, а на часах — девятнадцать тридцать. Как только я начал рефлексировать, — помещение сразу стало съеживаться, свет стал меркнуть, а я — возвращаться в обыденное сознание. Я понял, что я в этот момент самым опасным образом выпадаю из ситуации. В ней, в ситуации, есть риск, но действуя в соответствующем состоянии, будучи частью этой ситуации, я действую в соответствии с этим риском. Тем самым я защищен, и только от судьбы зависит, выживу или не выживу… А выпадая из ситуации в обыденное сознание, я реально обрекаю себя на уничтожение, как посторонний элемент для этой ситуации. Тогда я постарался прекратить это свое выпадение из измененного состояния и опять включиться в происходящее целиком.

Экстремальные ситуации интересны тем, что человек сталкивается в них с персонажами, с которыми он не сталкивается в обычной жизни. Он сталкивается с Судьбой, как с живым существом, со Смертью, как с живым существом…

В: Олег, вы можете описать свой опыт столкновения с Судьбой и со Смертью, как с живыми существами? Как это?

О: Это зависит от ситуации. Когда с тобой происходит реальное чудо, это отличается от случайности.

В: Вы сказали, что Судьба переживается как живое существо. Так вот, как вы это почувствовали, пережили?

О: Я увидел ее как настоящее живое существо, может быть чуть более механическое, чем живой организм. Если описать это метафорически, то можно сказать, что срывается оболочка с мира и видны реальные колесики Судьбы. Судьба переживается как совершенно очевидное существо. Это парадоксальное переживание. Я находился внутри этого «тела» Судьбы, вращаясь между его колесиков.

В: Это была ваша личная Судьба или нечто общечеловеческое?

О: Моя. Личная моя Судьба. Она не присутствует в обычной жизни, в обыденном восприятии, потому, что она не из этого мира, но с тех пор, попадая в ситуации, управляемые Судьбой, я чувствую, как эти колесики вращаются.