Чтение онлайн

Лев, царь зверей, собрал всех зверей и сказал: Медведь, придешь ко мне во вторник, я тебя съем. Лиса, придешь ко мне в среду, я тебя съем. Заяц, придешь ко мне в пятницу, я тебя съем. Вопросы есть? — Вопросы есть. — Задавай. — Можно не приходить? — Можно. Вычеркиваю, зайца.

Мы всегда забываем право абсолютной свободы воли. Мы ничто не можем принять для себя, кроме как по внутреннему соглашению. Нас могут убедить это принять, но со временем мы почувствуем фальшь, и мы имеем право это выкинуть, отказаться. Как, например, то же самое, что происходит у некоторых людей, которые были преданы какой-то Школе, Учению, а потом отошли… Я с этим неоднократно встречался… Они могут чувствовать вину оттого, что покинули своих единомышленников, которые наделили их какими-то дипломами, регалиями, званиями…

В: Знаниями…

А: Да, такие люди были учениками, которые с удовольствием восприняли интербредацию истины своих Школ и Учений, отчего им стало легче на душе. А потом ушли и, тем самым, как это не странно забрали бремя сомнений, которое Учителя и апостолы несли в своем знании… То есть, совершили для Учителей и апостолов благотворительность. А те для этих, соответственно. Это то мошенничество, в котором каждый чувствует, что он остался в выигрыше. Но, без каких-то дальнейших служений друг другу возникает у людей чувство вины. И у Учителей, кстати, возникает чувство вины оттого, что они тех, кто ушел от них, гнобят. И у тех, кто ушел, возникает чувство вины оттого, что они как бы кого-то предали. Да никого они не предали. Они попил из этой реки… Понимаешь: два путника идут по лесу. Зима, ночь, холод. И они, просто чтобы выжить, соединяются вместе, зажигают костер, один спит, другой подкидывает дрова, потом этот другой спит, первый подкидывает дрова. Один не справится в такой ситуации. Ночь длинная. Они не могут одновременно заснуть, иначе они замерзнут. Вот это называется осознанное взаимодействие. И вот они клянутся в вечной дружбе, вечной искренности, друг друга любят. Вдруг сезон зимы заканчивается, они выходят из этого леса, одному надо налево, другому надо направо, и у них такая неловкость возникает. «Понимаешь, у меня вообще-то невеста ждет». — «А у меня там родители, мне надо дом ремонтировать». — «Ты понимаешь…» И они оба боятся признаться в том, что были неправы. Что такое клятва? Это попытка пролонгирования того счастья, которое ты сейчас испытываешь. Если ты будешь сейчас им наслаждаться, ты его все в себя вберешь, и оно станет тобой. Это как та сметана, которую человек взял в рот, подбежал к своим друзьям, сказал: «Ребята, у меня сметана… была во рту». Когда она усвоилась, она стала тобой, она передала тебе все, и остатки неперивариваемые, которые не усвоились, вышли из тебя вместе с токсинами, которые она помогла вывести из организма. Поэтому когда в лесу два человека помогают друг другу, они выживают. Они выходят, и оказывается, что у каждого своя дорога. Хорошо, если эти люди поймут все и посмеются над своими заморочками, и скажут: «Спасибо, брат, до свидания. Если встретишь еще доброго человека, помоги ему. И вообще, спасибо тебе за то, что ты был, я буду помнить тебя. Если буду помнить. Прощай». И с чувством уверенности, радости они уходят. Когда люди одевают друг на друга наручники, говоря: «Нет, пойдешь к моим родителям знакомиться, потому что будешь теперь моей женой или братом названным, и похеру твое царство, в которое мы с тобой не пойдем». А тот говорит: «Пойдем в мое царство, ты будешь тоже правителем, я дам тебе полцарства». И вот они друг друга тягают. Да у каждого своя дорога. На каком-то этапе дороги ты находишься в одном классе со своими одноклассниками. И что, ты с ними до сих пор целуешься? Да ни фига подобного! Да, при разрыве после десятилетнего образования у тебя наверняка возникло чувство огорчения, что ты с ними уже не увидишься. Ну, это когда наручники снимаешь, ощущение незащищенности появляется, потому что ты так привык к ним, что без них ты чувствуешь себя немножечко голым. То же самое бывает и со смирительной рубашкой. Но дать человеку почувствовать его свободу и свободу выбора — это, наверное, очень здорово. Мне нравится свобода. Мне нравится осознанность и радость.

В: Ты вчера рассказывал про случаи, когда ты ходил к разным гуру и задавал вопросы, которые их ставили в непростые ситуации… Зачем это нужно было тебе, зачем это нужно было им, и что на самом деле в результате получалось?

А: Зачем это нужно было мне? Во-первых, я понял, что я свободолюбивое существо. Диверсант — это профессия. А то, что я делаю — разрушение систем страха и невежества. Просто когда я вынырнул из невежества сам, я увидел, какое количество людей с удовольствием пребывает (или оно думает, что оно с удовольствием пребывает) в состоянии невежественности и в состоянии так называемого служения другим, которые сели на трон и которым несут к ногам цветы, халву, одежду, деньги. Мне это кажется неправильным, потому что люди делают это без осознания выбора. Они говорят: мы сделали свой правительный выбор. Но выбор, когда человек на перекрестке сходил на все четыре стороны, понял, что там произошло, осознал, на каком пути какие случаи с ним случатся, и он пошел туда, куда он сделал выбор, в состоянии, когда он ушел с перекрестка вообще… Лев Николаевич Толстой по этому поводу сказал: «Чтобы изучить что-то, нужно сначала изучить это снаружи, потом изучить это внутри, полностью отдавая себя этому, потом выйти, отряхнуть лапшу с ушей и понять, кем же ты стал, — посмотреть на это со стороны». Поэтому, когда он понял, что такое православие, он просто оттуда ушел, потому что он понял, что такое жизнь и что такое женщина, и он даже сказал: «я даже на смертном одре не скажу, что такое женщина, потому что я боюсь». Но это его точка зрения. Мне почему-то кажется, что я понимаю, что такое женщина или кто такая. Поэтому все эти гуру и подгурьи и приближенные — это ребята, которые попались в ловушку сидхи, когда они имеют какую-то благодать или имеют возможность воздействовать на других людей в своих интересах. Поэтому, когда человек кричит, что он сделал осознанный выбор, я задаю ему несколько простых вопросов. А вы уверены, что вы были в другом состоянии? А вы уверены, что вы действительно сделали выбор? Выбор — это когда вы знаете, что есть это, что есть это. Когда вы говорите «я выбираю между молоком, шампанским и коньяком молоко», а вы раньше кроме молока и воды ничего не пробовали, то вы делаете выбор в сторону привычного действия, которое вам навязывали. Вы уверены, что вам навязали правильно? Вы просто не были проинформированы. С моей точки зрения, невежественность и страх — вот то, что ограничивает людей от свободы выбора… Страх это порождение невежественности. У каждого человека есть желание познавать мир, и у каждого человека есть осторожность. Когда человеку чувство осторожности подпитали до такой степени, что оно превратилось в чувство страха (гипертрофированная осторожность), человек боится исследовать мир. А все-таки хочется… И тогда он идет туда, куда его ведут те, кто садится ему на шею, вешает ему перед носом пучок морковки, и он пускает слюни, надеясь съесть эту морковку, и везет тех, кто сидит у него на шее, в их светлое будущее. Он сдыхает, потом люди садятся на другого ишака и везут себя туда, куда им надо. Это их этика. Но так как я вижу среди ишаков иногда достаточно красивых, серьезных и честных людей, я пытаюсь им помочь. Пытался, точнее говоря, потому что я перестал быть разрушителем с какого-то момента. Я просто вышел в состояние спокойного бытия. То есть я просто есть. Я ни с кем не воюю. Я помогаю тем, кто меня просит. Я делаю то, что я считаю нужным. Я несу за это ответственность. Кроме того, когда мне особенно становится скучно, я выискиваю среди толпы обезличенных людей того, у кого сияют глаза, того, у кого я вижу признаки, что он вот-вот проснется. И я пытаюсь ему помочь.

Я не всегда ответственно и осознанно живу. Иногда пытаюсь пробовать жить опять по-другому. Я все время экспериментирую. Я ищу наиболее полный способ для себя проживания этой жизни. Не проживания даже, а развития этой жизни. Просто ищу. Один из астрологов сказал, что я сильно напортачил в прошлых жизнях. Я не знаю. Может, я просто исправляю свои ошибки. А может, это и не мои ошибки, а может, и не ошибки вовсе.

Из «истории моих прошлых воплощений»: какая-то тетя интербредировала, что я был воином, который ушел на битву и погиб, оставил свою невесту или любимую женщину, и она страдала и умерла в тоске. Она умерла в тоске, и ей было так плохо. Я предал ее любовь. Я действительно где-то глубоко переживал что-то похожее на чувство вины, неопределенно к кому… И была какая-то смутная картинка, действительно похожая на эту интерпретацию. Но, в чем была ошибка интерпретации этой прошлой жизни. Если я действительно испытал любовь, то я просто понял, что выше любви ничего нет. Надо было просто насладиться этой любовью. А я вскочил на коня и пошел доказывать, что у меня член толще, чем у тех, из другой армии, которые должны были нас побить или на нас напасть. То есть это какая-то завоевательная любовь. Я пошел завоевывать, доказывать своей любимой, что она может и дальше есть финики, ничего при этом не делая. А между нами просто была любовь. И для того, чтобы насладиться этой любовью, и вернулся в это прошлое мысленно, и сказал ей «спасибо» за то, что мы испытали любовь, за то, что именно с ней мы испытывали любовь. И как бы значимость этой картинки растворилась.

Мне кажется, что жизнь человека заключается в том, чтобы набрать силу и научиться трансформировать мусор, который болтается на земле. А что будет дальше — это аллаху только известно, ибо воистину аллах акбар. Идешь на Пасху, тебе говорят: Христос воскрес. Ты говоришь: воистину акбар.

Хорошие мусульмане, хорошие христиане, пока они не берут дубину и не идут доказывать, что их бог самый бог. Это очень здорово, пока они занимаются своими личными проблемами. Но когда они начинают заниматься амбициями какого-нибудь архиерея или архимандрита или кого-то там, который «архи», старший — стоит кому-то посадить себе на голову кого-то, как у того срывается крыша от избытка энергии, потому что на самом-то деле он несет ответственность за всю ту энергию, которую он взял на себя. А люди очень любят создавать мифы. И Ошо предупреждал, что мифы будут создавать о его жизни, и Бабаджи предупреждал, а Иисуса так вообще не надо вспоминать, о нем столько напридумано, что хоть с дуба падай. Короче говоря, есть живые люди. И, пока живые — учитесь, понимайте, радуйтесь…

У тебя, кстати, поезд через час. Так что, доедай быстренько плов (а плов Андрюха готовит вкуснейший!) и мотай в свой Питер!

С Андреем Фоминцевым мы подружились в девяносто первом году. Несколько лет мы выдумывали и творили разные разгильдяйские штуки (пытаясь подражать то Милтону Эриксону, то кастанедовскому нагвалю Хулиану), некоторые из которых я описал в первом томе, в главе «Путь разгильдяя». А вообще-то, время нашего совместного творчества я до сих пор вспоминаю, как наиболее яркий период жизни. Мы вели семинары, обучали консультированию группу студентов Психфака, ходили в походы, устраивали друг для друга массу сногсшибательных ситуаций, создавали новые практики, искали новые стили работы, обучения, необычного поведения. Замыслы наши распространялись не только на консультирование, — были творческие находки в музыке, рисовании, режиссуре (хотя, в то время, конечно, любительские в этих областях). Была у нас и совместная фирма.

Вместе в девяносто первом мы пришли и в Школу, были учениками. Андрей ушел из Школы через четыре года, я — через десять. Шесть лет мы почти не встречались. Пока я был учеником и Мастером Школы, я испытывал сожаление к людям, которые из Школы ушли, — казалось, что их Путь прервался. Теперь я уже на нескольких примерах вижу, что некоторые (далеко не все) люди, получившие хорошую закалку в Школе и сумевшие выйти в «свое собственное плавание» — как раз обрели себя, нашли свой Путь и стали зрелыми, самобытными и очень живыми людьми. Встретив Андрея в начале 2002 года я еще раз убедился в этом. Я с радостью ставлю беседу с Андреем в один ряд с другими героями этой книги….

Январь 2002 г.

Влад: Андрей, расскажи как начинались твои духовные искания?

Андрей: Мои духовные искания начинались с того, что я смотрел на горизонт, когда шел в яхт-клуб, и где-то глубоко в душе у меня начало проворачиваться что-то такое непонятное, трагическое и в то же время как бы всеохватывающее. И когда я смотрел на облака, мне было очень неуютно, и в то же время я понимал, что там есть некая бесконечность, которая меня тянет, зовет и с которой мне не справиться логикой. И я понимал, что это что-то большее существует и то занятие, к которому меня привела судьба, — парус, — позволял быть наиболее адекватным этому состоянию, повышал уровень адреналина в крови и в то же время на фоне этого восторга позволял быть немножко ближе к небесам.

В: Это в каком возрасте?

А: Мне было где-то одиннадцать лет, когда я в себе заметил это состояние, и оно было связано с бесконечностью и какими-то такими вещами, которые я не мог выразить, но которые чувствовал.

В: Ты переживал бесконечность, как что-то, что вне тебя?

А: Да, это чувство, что есть что-то вне меня, и что-то внутри меня рвется вовне, и я в этой оболочке, закрепощенности не могу этого достичь — это было с одной стороны трансцедентальное, а с другой стороны тягостное чувство. Тягостное, потому что я не мог с ним справиться.

В: Можешь ли ты в связи с этим описать какие-то глубокие переживания, связанные с яхтами, с плаванием, может быть, из ранних, а может быть, наоборот, из последних?

А: Самые глубокие переживания были связаны в основном с плаванием. Одно из ранних переживаний это чувство восторга и мощи, когда ты ощущаешь себя равным богам, эта стихия ветра, ты ее покоряешь, и несешься на маленькой лодке среди беснующихся волн. Это было мощное ощущение. И второе ощущение, связанное с длительными путешествиями, — это ощущение, когда внутри тебя развязывается множество узелков, которыми ты привязан к этому миру. И ты раскрываешь глаза, и чувствуешь, что свобода, которая до того была лишь на словах, воплощается в теле. Все видится совершенно другим. Ты чувствуешь эту беспредельную мощь, знание, что ты можешь достичь всего, чего захочешь, и еще интересное ощущение, когда ты понимаешь, что можешь в какой-то момент, погрузившись в любую среду, оттолкнуться от берега ногой и поплыть опять в никуда. Это тоже интересное, сильное переживание.

В: Как это оформлялось у тебя с течением времени? В одиннадцать лет это был парус. А дальше? Немного летописи, что называется…

А: Оформлялось это так. Основное внутреннее направление было на свободное проживание: в парусе, в спорте, — на слияние с чувством свободы, манипулирование телом, лодкой, волнами. Туда же добавилась работа с людьми, потому что на каком-то этапе появлялись экипажи, и надо было как-то организовывать взаимодействие нескольких человек, уже была такая небольшая микрокоманда. Потом встретился Учитель… Учитель, который торкнул до глубины души.