Чтение онлайн

– Твой отец никогда не согласится на меньшее, – улыбаясь своим мыслям, задумчиво произнесла пани Ядвига. – Вы его дети, его кровь, и никто из вас не узнает нужды благодаря его заботам. Цени это, девочка!

– Я слышала, что у пана Збаражского 27 тысяч дворов, а у нашего пана зятя, Константина Вишневецкого, только семь тысяч, – продолжала рассуждать Марина. – Тогда сестра моя Урсула так позавидует мне, что станет белой от злости!

– Прекрати же, сердце мое, – устало отвечала ей матушка, – Господь учит нас любви к ближнему, а уж родных братьев и сестер любить нужно вдвойне. И помогать всем, что имеешь… – Скорее бы пан воевода оправился от хвори, уж мы так примем князя Збаражского и отпразднуем вашу помолвку, что и в Кракове об этом услышат! – не без гордости заключила она.

Тут-то панна Марина вновь вспомнила про вишневую ветку мольфара Радомира и как только матушка удалилась, отдернула шпалеру. За ней стоял цинковый сосуд с веткой, необычно пышно расцветшей розовыми цветами с кроваво-красной сердцевиной.

– Так значит, князь Юрий! – задумчиво вздохнула воеводянка. – Только бы он был любезен и не слишком стар! И скорее бы приехал за мной!

Вопреки желанию панны Марины, новый год начался для вельможного семейства с визита в замок совсем другого гостя, которого увидела она в один из январских вечеров. Семья воеводы и приближенные домочадцы ужинали по традиции в небольшом зале, увешанном шпалерами с изображениями подвигов Геракла. Пан Мнишек, поднятый с одра болезни усилиями доктора Петрици, в темно-зеленом атласном жупане сидел во главе стола, уставленного блюдами с разнообразной и сытной едой, по левую руку от него занимала место супруга, рядом с ней дочь Марина и сын Франтишек – застенчивый худой тринадцатилетний подросток, одетый в немецкий костюм. По правую руку от хозяина разместился гость – литовский дворянин Ян Гридич, прибывший накануне в замок из Вильно с поручением от своего патрона – литовского канцлера Льва Сапеги и привезший какое-то важное письмо.

Пан Мнишек, по обыкновению погруженный в раздумье, молча умыл руки розовой водой, поданной мальчиком-слугой, чему последовали и остальные, и после короткой молитвы отца Бенедикта все приступили к ужину. Никто из присутствовавших не осмеливался первым начать разговор, пока пан Юрий был занят исключительно кушаньями, не обращая никакого внимания на окружающих. От обильной трапезы лоб его покрылся каплями пота, который время от времени заботливо вытирала пани Ядвига, достав из рукава платья тонкий батистовый платок. В середине ужина, покончив со своим любимым блюдом – гусем с грибами в сметане, пан Юрий велел подать диковинный паштет из оленины и кубок вина и обратился, наконец, к гостю:

– И что слышно в Вильно, пан Ян? Говорят, вельможный пан канцлер литовский замыслил строить собор для отцов-иезуитов?

– Ваша милость прекрасно осведомлены, – с поклоном ответствовал воеводе Гридич, мужчина средних лет, с выбритой головой и длинными пшеничными усами. – Пан канцлер Сапега испросил разрешения у его королевского величества на заложение костела во имя святого Казимира. Говорят, строительство начнется уже этой весной, и архитектор уже выбран, итальянец-иезуит из Рима.

– Узнаю вельможного Сапегу, ну и расторопен же пан Лев, нам здесь в Червонной Руси и не угнаться за ним, – с усмешкой промолвил Мнишек. – А и то сказать, – продолжал он, будто размышляя вслух, – его королевское величество опекает отцов-иезуитов, как же не помочь в этом деле нашему государю во имя святой церкви?

– Истинная правда, милостивый пан воевода, – вновь ответствовал Гридич, как опытный придворный почувствовав оттенок ревности в голосе хозяина. Всем известно было, как Мнишек старался в свое время угодить королю Сигизмунду Вазе, покровительствуя католической церкви, как много святынь в исконно православных землях Червонной Руси удостоилось его щедрых пожертвований, и понятно, что теперь, будучи в непростых денежных обстоятельствах, он весьма болезненно воспринимал меценатство литовского канцлера. – Однако ясновельможный пан Сапега, – продолжал Гридич, – имеет перед глазами своими пример вашей светлости, столь много он наслышан о строительстве во Львове костела Святого Андрея, возводимого стараниями вашего досточтимого семейства.

– Наш орден бернардинцев, несущий свет истинной веры на восточные земли, – поспешил вступить в разговор отец Бенедикт, – не менее ревностно, чем братья иезуиты, служит святому престолу. И служение сие свершается при покровительстве сил небесных и земных, благодарение Богу, имеем мы и то, и другое. Ясновельможный пан воевода никогда не отказывал монастырской братии и в самой малой просьбе, что уж говорить о возведении храма во Львове, который в вечности прославит имя Божье и имя нашего благодетеля!

Мнишек выслушивал славословия с равнодушным видом, как человек, привыкший к лести зависевших от него людей, однако, разумеется, они не были ему безразличны и тешили самолюбие магната. Пани Ядвига, во время всех этих дифирамбов с нежностью глядевшая на мужа, обернулась к отцу Бенедикту и назидательным тоном произнесла:

– Не забывайте, святой отец, что мы жертвуем Господу и святой церкви гораздо больше земных богатств, ведь наш младший сын Франтишек избрал духовную стезю.

– Только в таком благочестивом семействе, у таких родителей могло взрасти набожное чадо, подобное юному пану Франтишеку, – продолжал блистать своим красноречием и угодливостью отец Бенедикт. Его раскрасневшееся от вина гладко выбритое лицо приобрело в этот момент чрезвычайно слащавое выражение.

– Что, Франек, – обратился воевода к сыну, все это время сидевшему почти неподвижно со смущенно опущенными глазами, – quae sunt caesaris, caesari; et quae sunt Dei, Deo? [2] – Старший наш сын верой и правдой служит его величеству и Речи Посполитой, – продолжал он, уже обращаясь к Гридичу, – двое средних еще готовятся к сему, но, без сомнения, будут полезны нашему отечеству. Так и Богу воздадим Богово, епископ из рода Мнишек восславит имя Господа, как прежде наши предки славили имена государей!

Марина внимательно слушала присутствующих, наблюдая, как литовский гость умело резал мясную закуску изящным ножом с костяной ручкой в виде обнаженного торса Венеры, извлеченным из кожаного футляра. Слава… Как часто она слышала это из уст родителя. Слава… Наверное, это то, когда о тебе говорит весь мир и все преклоняются перед тобой, и даже когда ты умираешь, это то, что остается после тебя на земле. «Но слава – удел мужчин, – думала юная панна, а значит, это совсем не для нее. – Скорее бы закончился ужин, батюшка часами может проводить за столом, – проносилось в ее хорошенькой головке, – тогда можно будет спросить матушку, не с известиями ли о князе Збаражском пожаловал этот литовский пан. Ну вот, уже отченко приглашает гостя к себе». Воеводянка поспешно встала и сделала реверанс, видя, что воевода покидает залу вместе с Гридичем. Увы, юная панна и не могла догадываться, что этот визит посланца Сапеги станет судьбоносным для нее и принесет известие совсем о другом женихе.

– Ну, пан Ян, отведай-ка моих вин, да не стесняйся, пей за двоих, а то мой эскулап лишает меня и этой отрады! – Мнишек широким жестом указал Гридичу на стоявшие на столе бутылки.

Хозяин и гость вошли в круглый кабинет, располагавшийся в башне замка, окнами обращенный в сад, разбитый на бастионах. Вероятно, он предназначался для отдыха – в углу стояло несколько музыкальных инструментов, а на обитых тисненой кожей стенах красовались картины с изображениями натюрмортов. Гридич привез воеводе весьма важное письмо от своего хозяина, Льва Сапеги, однако все самое тайное патрон уполномочил передать в беседе с глазу на глаз. Предложение канцлера было весьма щекотливое, и посланцу предстояло употребить максимум убедительности, дабы получить от пана Юрия желаемый ответ.

Поблагодарив Мнишка, посланец протянул ему запечатанное письмо и, пока тот раскрывал и читал его, с удовольствием принялся за предложенный напиток. По мере того, как воеводе становилось известно содержание текста, лицо его делалось все более насупленным, он тяжело засопел и резким движением расстегнул ворот рубахи.

– Душно! – наконец выдохнул он. – Астма душит. Открой окно, любезный пан, и подай мне вина.

Гридич тотчас же подошел к одному из окон, застекленному дорогим венецианским стеклом, и откинул оловянную защелку. Вечер был тихий, моросил мелкий дождь, и комната медленно наполнилась сырым холодным воздухом. Сделав несколько глотков из поднесенного паном Яном серебряного кубка немецкой работы, Мнишек жестом пригласил гостя сесть и с некоторым облегчением произнес: