Чтение онлайн

согласился. Пока господин Клингспорр наслаждался удовольствиями Петербурга, не

проявляя желания о чем-либо договариваться, ему поступили депеши из Стокгольма –

старые предложения, с той только разницей, что королю было угодно назвать их

великолепным словом «ультиматум». Его императорское величество не посчитал, однако,

необходимым ответить на это своим ультиматумом, поскольку не хотел первым разрывать

переговоры. К тому же его собственные предложения не выглядели достаточно

приемлемыми для того, чтобы завершить это дело. Они сводились только к тому, чтобы,

покидая свою родину, великая княгиня сохранила религию, а поскольку шведы не брали на

себя никаких новых обязательств в отношении статьи о религии, можно было легко

предвидеть, что великая княжна прибудет в Стокгольм, поменяв религию и став вполне

лютеранкой.

В то время как в Петербурге шли подобные разговоры, камергер императорского

двора граф Григорий Головкин прибыл в Стокгольм с официальным извещением о

кончине Екатерины II. Царствующая императрица поручала ему передать приветы от себя

и великой княгини Александры. Он выполнил это поручение, получив таким образом

возможность поговорить и о деле, являвшемся предметом переговоров, не вдаваясь,

однако, в детали ввиду отсутствия у него каких-либо инструкций. Его светские качества,

живой характер и легкая беседа обеспечили ему хороший прием. Следствием этого стали

некоторые откровенные признания как со стороны короля, так и его приближенных,

зародившие у него надежду на то, что в случае получения разрешения это дело можно

будет довести до конца. Однако, поскольку ответ из Петербурга на признания, которые

сделали ему в Стокгольме, задерживался, он отказался от мысли провести переговоры и

вернулся 8 (19) января в Россию.

378 На голубой ленте носился шведский орден Серафимов.

Ответ, задержавшийся, однако, только в связи с медлительностью курьеров,

находился на пути в Стокгольм, когда граф Головкин прибыл в Петербург. Все, что он

рассказывал о Швеции в подтверждение доводов, которые ему были высказаны, лишь

подкрепило идею о том, что следовало лишь усилить настойчивость для того, чтобы

убедить короля пойти навстречу императору. Императрица, живо интересовавшаяся этим

делом, из любви к дочери написала королю весьма любезное письмо, которое поручено

было доставить господину Дженнингсу, секретарю шведского посольства. Лучшего

курьера найти было трудно, поскольку Дженнингс хорошо знал страну, в которой работал,

имел обширные связи и лучше, чем кто-либо другой, мог изложить доводы в пользу

необходимости этого союза для Швеции на условиях, предписанных Россией,

сводившихся только к сохранению за великой княгиней греческой религии.

Через несколько дней после его отъезда граф Головкин, назначенный после приезда

сенатором и тайным советником, был снова направлен в Стокгольм. Надеялись, что,

благодаря ловкости его манер и убедительной речи, ему удастся получить от короля

решительный ответ, без новых оговорок. Получив приказ настаивать на «да» или «нет»,

он, однако, должен был придерживаться пассивной линии и ни в коем случае не оказывать

давления на короля. Поводом для поездки послужила необходимость вернуть орден

Серафимов, который носила покойная императрица. Идея этой поездки исходила от

царствующей императрицы, поскольку сам император (Павел I – П.С.), давая на нее

согласие, заметил, что он слишком занят высшими государственными делами, чтобы

заниматься подобными комиссиями.

По приезде граф Головкин обнаружил, что дело было уже начато. Дженнингс со

всей силой духа мужественного человека представил опасность, которую таило в себе

двусмысленное обращение с российским императором. Ему удалось убедить министров в

необходимости закончить дело надлежащим образом. Выяснилось, однако, что это

обстоятельство дало королю новый мотив для того, чтобы не уступать; он несгибаемо

держался на своем, и все принимавшиеся меры, включая риторику господина Головкина,

выглядели пустой тратой времени. (Написано на полях – канцлер господин Спарре,

которого трудно обвинить в предвзятости по отношению к России, счел необходимым для

блага отечества поддержать брак с великой княгиней, и, видя, что его мнение не берет

верх, он изложил его письменно, приобщив к шведским государственным актам.)

Частые и оживленные беседы с графом Головкиным, казалось, не производили на

короля никакого впечатления. Он позволил себе даже в ходе одной из первых встреч

сказать, что предложения императора были неприличными и задевали его честь. Нужно

было обладать дерзостью господина Головкина, чтобы тут же поинтересоваться, следовало

ли передать эти слова по назначению. Ему было отвечено, что они были произнесены

только в силу слабого знания французского языка, что позволило закрыть тему о

неприличии.

Графу, однако, настолько хотелось уладить это дело, что однажды вечером он так

заговорил короля, что его величество, приведя ему тысячу и одну причину, по которой ему

было невозможно жениться на принцессе греческого вероисповедания, повторил ему

слова Пилата, сказанные когда-то покойной императрицей: то, что я сказал – то сказал, то,

что написал – написал, выдав тем самым все свое отвращение к этому делу. У него даже

вырвались слова о том, что подобное обращение с его страной и ее общественным

мнением требовали, чтобы он не разрывал первым переговоры. Оставив эту роль

императору, он имел ввиду сохранить для себя возможность оправдаться, если когда-