Чтение онлайн

Но ни увидеться, ни услышаться с врачом так и не удалось.

Как будто отвело.

И правда, куда еще Любе было устраивать разборки с врачами, ведь теперь почти все ее силы и средства уходили на обследования, осмотры, подготовку к операции.

Предстояло выбрать куда госпитализироваться для удаления опухоли и химиотерапии, если гистология покажет рак.

Люба выбрала онкологический диспансер, потому что там ей не назначили таксу за операцию.

В отличие от других мест.

Диспансер все еще частично существовал по совдеповским законам.

Обстановка там тоже была, скорее, совдеповская: строгая, без излишеств, напоминавшая Любе детскую поликлинику, куда мама водила ее до школы на лечебную гимнастику.

Врачи онкодиспансера были в основном выходцы из советских медицинских ВУЗов, с обычным отношением к работе и без звездной болезни.

Правда, иногда, возможно, в силу огромной занятости, усталости, кое-кто из них срывался.

Онколог поликлиники диспансера Ольга Николаевна, которая готовила документы Любы к госпитализации, была резка, несколько раз довела ее до слез, особенно когда грубо крикнула: «Идите к зеркалу, женщина, посмотрите на свой большой живот и не тяните с операцией!»

А когда Люба по наивности положила врачу на стол заключение из другого медучреждения, у той случился приступ гнева, после которого Люба боялась идти к Ольге Николаевне на прием и почти каждый раз, выходя из кабинета, плакала.

Хирургом назначили Виктора Васильевича, который юмором, энтузиазмом и человечностью заряжал окружающих и вообще был располагающим к себе мужчиной. А когда Люба увидела в ординаторской на его столе икону святого Луки Воино-Ясенецкого, она как-то уверилась, что все будет хорошо.

Самым страшным было уходить в наркоз.

Привыкшая контролировать, что с ней происходит, Люба невероятно боялась медикаментозной отключки, из которой могла и не выйти.

Как оказалось, ее страх не был беспочвенным, после наркоза она не сразу смогла дышать, и медики ее «заводили».

Итак, Любу прооперировали и назначили шесть курсов химиотерапии, так как рак, к сожалению подтвердился.

Несмотря на это, хирург постоянно шутил и обнадеживал ее.

Как-то Люба сидела в столовой, погруженная в свои невеселые мысли. После операции она восстанавливалась дольше других – рана плохо заживала.

Вдруг в столовую заглянул Виктор Васильевич.

Увидев печальную Любу, хирург воскликнул:

– Фомина, почему вы все время грустная? Вы что, в образе?

Люба прыснула со смеху.

Зато когда медсестра без анестезии выдирала у нее приросшую в брюшине дренажную трубку, Люба орала от боли, ведь ее никто не предупредил, что эта процедура в диспансере не обезболивается.

Приезжая позже на лечение, она каждый раз не знала, кто из онкологов будет курировать курс химии.

Однажды у нее случился разрыв шаблона, когда проводивший одну из химиотерапий онколог Николай Александрович не взял денег, которые Люба давала врачам после капельниц из благодарности. Он один отказался от вознаграждения, и Люба его зауважала.

Этот доктор впоследствии сыграл в ее судьбе знаменательную и драматичную роль.

В целом, несмотря на мелкие нюансы, Люба была очень благодарна сотрудникам онкодиспансера, которые действительно спасли и продлили Любе жизнь в тот период.

После операции и химий Любе назначили поддерживающее лечение и отправили ее домой.

К сожалению, из экономии она сама себе колола внутримышечно лекарства, заработала огромный абсцесс и снова попала на операционный стол.

Оперировали Любу студенты-медики под местным наркозом.

Который они сделали не очень грамотно, и Люба орала от боли и теряла сознание. Студенты пробуждали ее нашатырем и экспериментировали с обезболивающим.

В довершение того дня санитарка, прикатившая кресло-каталку в операционную, чтобы транспортировать Любу в палату, так грубо стащила ее с операционного стола, что Люба повторно взвыла от боли, чуть не теряя сознание.

Затем были бесконечные два месяца перевязок, в течение которых Люба узнала много нового о психологии земляков.

На прием к хирургу всегда была огромная очередь.

На перевязку пациенты могли заходить без очереди. Это в идеале.

В реальности каждый поход в поликлинику сопровождался большим напряжением и тревогой: какая сегодня у посетителей будет «температура»?

Позволят ли ей с ее инвалидностью зайти на перевязку? Или начнут орать, ругаться и даже угрожать?

Однажды молодой человек, ожидавший приема, сказал Любе, что начнет ее бить, если она попытается зайти в кабинет к хирургу без очереди.

На что Люба искренне ответила, что боится его. И что никогда не знаешь, кто перед тобой на самом деле.

В другой раз немолодая грузная женщина стала отталкивать Любу от двери кабинета хирурга, чтобы не дать ей туда зайти.

Так Люба усвоила правила игры в этой поликлинике и чаще всего по нескольку часов мирно сидела в очереди, чтобы попасть на перевязку.

Рекорд составил четыре часа ожидания.

Иногда Люба думала, что будь она знатной вязальщицей, вязала бы в очереди к врачам шарфы. По совокупности общая протяженность шарфов в готовом виде могла быть километровой, и их вполне бы хватило, чтобы одарить теплыми изделиями всю длинную очередь.

Тогда, может быть, пациенты подобрели бы и повеселели.

Парню, угрожавшему Любу бить, она связала бы разноцветный шарф в пастельных тонах. А грузной женщине, что толкала Любу, подарила бы розовый шарфик для смягчения нордического характера.

Фантазирование с юмором помогало Любе хоть как-то отвлекаться и сдерживать желание отвечать враждебно настроенным людям ударом на удар.

Затем было более-менее ровное плато, в течение которого онкомаркеры Любы пришли в норму, жизнь вроде бы начала устаканиваться, самочувствие стало выравниваться.

Но тут слегла мама. Будучи глубоко верующим человеком, мама Любы попыталась встать на колени во время молитвы, повредила сустав, очень быстро перестала ходить, слегла и уже не поднялась.

Несколько месяцев Люба разрывалась между двумя городами, совмещая свое лечение в городе, где проживала, и заботу о потерявшей возможность ходить маме.

Пока не забила болт, говоря по-молодежному, на свое здоровье и не поселилась в маминой квартире.

Что-что, а бросаться на помощь, забывая о себе и забивая на себя, Люба умела.