Чтение онлайн

– Ваша мать танцовщица?

– Была. Правда, дальше кордебалета не продвинулась – пируэты, арабески… А в один прекрасный день она споткнулась, сбегая по лестнице на железнодорожном вокзале. Мама, как и я, вечно опаздывала. Она умерла десять лет назад.

– Прости. А отец?

– Отправился на поиски самого себя. Завёл овцеферму в Новом Южном Уэльсе. Сейчас у него две. Овцы, разумеется, а не фермы, и, если исходить из его везучести, обе твари наверняка бесплодны. Папочка – замечательный человек, через год он запросто может бросить свою ферму и отправится осваивать стезю пожарного или искусство циркового клоуна.

– Что лишь подтверждает мою теорию: какими бы любящими не были родители, они и есть настоящие дети, – Бен отобрал чашку с кофе у официантки, которая, покачивая огромным чепцом, старательно суетилась вокруг него.

Знакомая картина. Пора напомнить платному кавалеру о его профессиональных обязанностях. Я снабдила своего спутника живописными подробностями из истории моей семьи, разумеется, опустив Ванессу. После чего решительно потребовала, чтобы мистер Бентли Хаскелл изложил мне свою автобиографию.

Он начал с того, что родители лишили его наследства и послали ко всем чертям. Падение ещё одного старинного дома! На этот раз им оказалась зеленная лавка в Тоттенхеме.

Я живо представила себе несчастных лавочников с загрубелыми от тяжкого праведного труда руками. Вот они забрасывают блудного сына тщательно очищенной капустой, выставляют нечестивца из дому, запирают дверь на засов и вешают табличку «Закрыто». Но за какие прегрешения?

Оказалось, родители отвернулись от своего детища после того, как выяснилось, что их сын – атеист, и не какой-нибудь там разглагольствующий теоретик, а атеист-практик.

– Практик? – озадаченно переспросила я.

– Я помог организовать митинг у Церкви Возрождения Аллилуйи. Это одна из тех маленьких сект, которые до сих пор считают, что еретиков надо сжигать на кострах. В тот раз они отказались похоронить младенца на освящённой земле. Если подобное благочестие называется религией, то я в ней не нуждаюсь.

– Твои родители очень набожны?

– Чрезвычайно. Отец – ортодоксальный иудей, а мать – ревностная католичка. Надо отдать должное старикам, брак у них получился отменный. Последние сорок лет они, одержимые миссионерским рвением, пытаются обратить друг друга в свою веру. К косяку входной двери у нас прикреплена мезуза (Небольшой свиток с определёнными цитатами из Второзакония, который в еврейских семьях прикрепляют над дверью в качестве свидетельства приверженности иудейскому закону и символа своей веры), а на каминной полке красуется статуэтка Девы Марии. Мать как-то сказала мне, что давным-давно окрестила отца, когда мыла ему голову. А он, в свою очередь, упорно представляет её друзьям как Руфь, хотя мать зовут Магдалиной.

– В таком случае довольно странно, что они так быстро отступились от тебя. Должно быть, имелись более серьёзные причины для твоего изгнания, чем марш против возрождения какой-то там аллилуйи. Какие ещё грехи ты совершил?

Разглядывая официантку, которая в поисках счёта копалась в необъятном кармане своего древнего фартука, Бен произнёс довольно дружеским тоном:

– С чего это тебе взбрело в голову, будто за мной числятся ещё какие-то злодеяния?

Я словно зачарованная следила, как семенит к нему Нелл Гвин, повинуясь едва заметному мановению пальца. С доводящей до безумия неторопливостью девица взяла деньги, которые я положила на столик, и лениво удалилась, повиливая задом.

– Хватит! – воскликнула я. – Неопределённость вызывает у меня несварение желудка. Что ты натворил? Похитил дочь мэра? Забыл вернуть книги в библиотеку?

– Моя первая ошибка состояла в том, что меня угораздило родиться единственным ребёнком. Родители сделали всего лишь одну ставку. Когда я появился на свет, матери было уже под сорок. Она не могла завести других детей.

Испугалась, наверное, бедняжка, глядя на тебя, мелькнула у меня злорадная мыслишка.

– Должно быть, твоя мать уже в летах? – с коварной небрежностью поинтересовалась я.

– Ей скоро семьдесят.

Значит, Бену около тридцати, мой любимый возраст. Разумеется, если речь идёт о других, особенно об одиноких мужчинах.

– Продолжай, – потребовала я.

– Хорошо… Если хочешь знать, я написал книгу, как бы это сказать… весьма натуралистическую, современную, – он помялся. – Словом, крепкую…

– Это прилагательное обычно в ходу у любителей алкоголя и девушек моего сложения. Не лучше сказать просто: порнографическую?

– На мой взгляд, нет, – его тёмные брови вновь высокомерно сдвинулись; романы в мягких обложках обычно характеризуют эту гримасу как основное отличие демонического головореза от главного героя.

Бентли Хаскелл выглядел точно ребёнок, у которого отняли мячик.

– Этот шедевр опубликован?

– Не вижу ничего смешного. Я заканчиваю второй черновик.

– Вот как? Иными словами, ты ещё не у всех на слуху. Почему бы не дождаться, пока книга выйдет в твёрдой обложке, чтобы преподнести эту мерзость родителям.

Бен поджал губы.

– И вовсе это не мерзость! А старикам вовсе не обязательно читать мою книгу. Честно говоря, я надеюсь, что, увидев моё имя на обложке, они смягчатся и отстанут от меня. Родители настаивают, чтобы я пошёл работать к дяде Соломону. Он владеет рестораном на Лестер-сквер.

– Звучит совсем недурно, милое семейное дело.

– Да я и сам одно время подумывал об этом. Я прошёл стажировку в лучших ресторанах Европы и Штатов. Но в прошлом году, когда я работал в Париже, меня одолел писательский зуд. Перспектива провести остаток жизни, склонившись над раскалённой плитой, меня больше не привлекает.

Так он повар? Неужто нигде нет спасения от еды?

Проявлять сочувствие к тому, кто смог беспечно отринуть прелести кулинарного ремесла, было выше моих сил.

– Полагаю, – язвительно сказала я, – работа под крылышком дяди Соломона катастрофическим образом скажется на цельности твоей художественной натуры. А живёшь ты случайно не на чердаке?

Бен сложил салфетку и бросил её на стол.

– Благодаря славному «Сопровождению на ваш вкус» и особам вроде тебя я не голодаю.

– Ты хочешь сказать, благодаря «крепким» старым девам! – я неуклюже встала и схватила сумочку. – Почему бы тебе не оторвать зад от стула?

– Что за мерзкий лексикон! – его голос преследовал меня всю дорогу, пока я тащилась к двери. – Моя матушка никогда не разрешала мне водиться с девицами, которые позволяют себе подобные словечки.

Ну и зануда! Мы вышли на улицу, где по-прежнему царил пробирающий до костей холод. Но ненастная погода и в подмётки не годилась нашему ледяному молчанию. Мы уже отъехали от кафе, когда Бен вспомнил про злосчастную грелку. Он развернул машину, резко затормозил у заведения и сбегал за обогревательным устройством.

Вторая половина пути оказалась ещё более отвратительной. В кромешной тьме автомобильные фары не могли больше чем на десять футов пробить вихрящуюся над шоссе поземку. Ледяные порывы ветра стряхивали с деревьев снег, обрушивая на нас целые сугробы. Возможно, именно по этой причине мы с Беном не разговаривали. Тётушка Сибил ждала нас к семи. Сейчас было приблизительно половина десятого. Мы миновали городишко Уоллд-Минстербери и продолжали мчаться на восток.

– Сможешь показать дорогу к дому твоего дяди от деревни Читтертон-Феллс? – после долгого молчания голос Бена прозвучал столь неожиданно, что я, впавшая было в состояние, близкое к трупному окоченению, дёрнулась и, разумеется, задела руль. Автомобиль вильнул.