Чтение онлайн

— А ежели ты потом шкажешь лорду, штобы мне горло перережали? — поделилась Щарап своими сомнениями. — Ты ведь будешь мной, а я — тобой. А? Што шкажешь?

— Ничего не скажу! — спокойно ответила Сольвей. — Телами поменяемся, а дальше сама выкручивайся. Тебе же ничего не стоит кого угодно заморочить. Рискни. Дело того стоит.

Дело и впрямь того стоило. Щарап успела заметить, что на самом деле пришедшая к ней ведунья была гораздо старше, чем выглядела. Встань-трава, одолень-трава, беспечальник, отвар серебряного корня в ивовом соке — кто знает, какими снадобьями пользовалась ещё ведунья, чтобы сохранить молодость. Надо бы выспросить, а то сколько ещё маяться придётся, пока протопчется новая дорожка в царствие Великолепного, где всякое заклинание, всякое слово и всякое снадобье становится сильнее в тысячи раз, если есть на то воля того, кто ими пользуется…

— Ну, давай, ошлобоняй мешто! — нетерпеливо потребовала старуха.

— Где Юм? — Сольвей чувствовала, что молодого лорда нет поблизости, но игру нужно было довести до конца. — Пока я его не увижу, не будет тебе ничего…

— В подвале шоколик твой. Как станешь Щарап, так и ошвободишь, — прошамкала старуха, пытаясь скрыть нахлынувшее на неё беспокойство.

— Нет, сначала я его увижу!

— Потом увидишь. — Щарап даже топнула ногой, давая понять, что на этот раз будет непреклонна. — Я ришкую, и ты ришкни. А, Шольвей… Ты же чуешь, што жив он! Чуешь же… Иначше не пришла бы, да?

Сольвей с отвращением посмотрела на сморщенное старушечье лицо, заглянула в водянистые глаза, полные нетерпения. Этот мешок с костями теперь станет вместилищем её души, её воли, её жизни… Впрочем, старуха, скорее всего, позаботится о том, что это продлится недолго, а в погребальном костре всё смешается — и от красавцев, и от уродов остаются совершенно одинаковые пепел и зола. Она медленно опустилась на роскошный ковёр, расшитый голубыми цветами, который так нелепо смотрелся в этой убогой комнатёнке, и начала погружаться в круговерть видений, впитывающих в себя сознание и волю. Главное — не пропустить момент, когда нужно мысленно произнести заклинание, прочитанное ею однажды на полях Книги Ведунов. Надпись была сделана рукой деда, и он так и не признался, откуда пришло ему это знание. Пространство вокруг наполнилось бесплотными голубыми искрами, которые скрутились в смерч и накрыли её мысленный взор сверкающей воронкой, которая, казалось, уходила в бесконечность. Теперь надо перестать чувствовать своё тело… Холодеющие ладони, кровь, стучащая у виска, ощущение пустоты в груди — вот и всё, что пока связывает душу и плоть, но это скоро пройдёт. Надо будет ещё посмотреть, сработала ли ловушка, но для этого уже придётся воспользоваться глазами Щарап. Старуха, конечно, лучше владеет тайнами ведовства — у неё позади не одно столетие. Но не стоит ей завидовать, не стоит… Едва ли можно придумать будущее более страшное, чем то, которое ожидает её. Пожалуй, даже в Надмирную Пустошь вход для неё закрыт. Её ожидает лишь странствие по Тёмным Мирам, где ей придётся пережить все те мучения и невзгоды, все те страхи и лишения, виновницей которых она стала за всю свою долгую и страшную жизнь. Если, конечно, то, что однажды невзначай сказал Святитель Герант, — правда. В конце концов, мёртвые отличаются от живых лишь одним — они больше знают, и значит, скорая смерть для неё, ведуньи Сольвей, — скорее благо, чем беда.

Внизу показался знакомый ковёр, который отсюда казался почти живым. Сольвей увидела, что её тело, только что лежавшее без движения среди голубых цветов, начало медленно подниматься. Конечно, старуха успела раньше, и теперь стоит посмотреть, как она этим воспользуется. Может быть, уже и не надо будет залезать в этот ужасный мешок с костями, полный немощи и болячек…

Щарап, принявшая обличие Сольвей, торопливо оглядела себя, подпрыгнула от радости и захлопала в ладоши, но уже через пару мгновений, как будто опомнившись, стремительно метнулась к своей кровати и выдернула из-под подушки остро заточенный серп. Она пару раз обошла вокруг своего старого тела, которое успела возненавидеть, потом опустилась возле него на колени и начала сосредоточенно и неторопливо кромсать его на мелкие ошмётки.

— Ну сама подумай, Сольвей, ну зачем тебе такие обноски, — приговаривала она, нанося каждый очередной удар. И кровь, которая тонкими ручейками растекалась среди нездешних зарослей, была почему-то серого цвета.

Видение начало медленно гаснуть, и по мере того, как сгущалась голубая дымка, разделяющая миры, душа, ставшая свободной, наполнялась покоем.

— Ишь чего удумала! — Щарап с удовольствием посмотрела на свой собственный труп и тут же оглядела одежду, доставшуюся ей вместе с новым телом — нет ли на ней пятен крови. Нет — всё было сделано быстро и аккуратно. — Жалко только, лорд меня теперь не узнает… Зачем, мол, старушку убила. Ну и ладно. Теперь-то передо мной любой на задних лапах ходить будет.

Она ощупала языком ровный ряд зубов, поднесла к глазам ладони и заметила, как на них тают одни линии и тут же сменяются другими. Это было нормально… Так и должно быть. Новый хозяин у тела — значит, новая судьба ему уготована. Теперь главное скрыться отсюда, чтобы никто не заметил. Но это несложно — у тех тупых парней, что стоят у выхода, головы устроены просто — что им скажешь, то они и видят. А к полудню, когда у лорда терпение лопнет и он пойдёт-таки посмотреть, куда его старушка подевалась, Щарап будет уже далеко — там, куда он сейчас сунуться не рискнёт. В Холм-Доле для ведуньи Сольвей — почёт и уважение, а лорда Сима Тарла там живо на копья поднимут.

Казалось, всё шло замечательно, лучше не придумаешь, но странное беспокойство не покидало Гадалку. Она ещё раз глянула на ладони и вдруг заметила, что линия жизни упирается в крохотный белый рубец, а за ним исчезает. И в этот момент боль ударила её изнутри. Теперь всё стало ясно, но исправить что-либо было уже невозможно. Перед тем как войти, проклятая ведунья выпила сок алых корней безлистного анчара, яд, который убивает не сразу, который медленно и незаметно подкрадывается к сердцу, а потом разит насмерть стремительно и беспощадно.

Беззвучный крик застыл у нее в горле, безмерное отчаянье, более страшное, чем та боль, что разрывала тело изнутри, сковало волю. Всё! Прощай, Гадалка, лучшая из Избранных, перед которой временами трепетал сам Великолепный. Как же это…

Мерцающий свет дня померк в её глазах, с почерневшего потолка потянулись цепкие щупальца, и какая-то сила вырвала её из молодой плоти, в которую она только что облачилась. Теперь она стала бесформенной кляксой, размазанной по поверхности вонючего пузырящегося болота, а прямо перед ней на трухлявом бревне сидел скелет, облачённый в ржавые доспехи. Из-под двурогого золотого шлема выбивались слипшиеся пряди белокурых волос, а на дне зияющих чёрных глазниц разгорались алые огни.

— Привет, Гадалка. Не узнаёшь? — поинтересовался скелет, наблюдая, как Щарап принимает своё прежнее обличье — шепелявой сгорбленной старухи. — Вот и тебя дождались… Я уж и не надеялся.

Тот, кто сидел перед ней, когда-то был Эрлохом-Воителем, Первым среди Избранных, тот, кто пытался потеснить самого Великолепного под лучами Алой звезды… Он погиб почти два столетия назад, но обещал ей перед смертью, что они ещё увидятся.

— Вот и славно, — продолжил Эрлох. — Тут не скучно. Тут мы проживаем долгую и интересную жизнь, даже не одну. Тут мы за всех, кому напакостили, отдуваемся. Говорят, что когда-нибудь каждый из Избранных во всём раскается, но я пока что-то не чую такой потребности. Может, ты чуешь, а?

— До замка всего полдня пути, если не торопиться, а здесь всё как будто вымерло, — сказал Орвин, беспокойно озираясь по сторонам. — Даже дозоров нет. Днём мимо селища проезжали, так хоть кто-нибудь высунулся бы. Обычно от землепашцев и мастеровых здесь проходу нет — кто предлагает коня подковать, кто баклагу черничного продать хочет, кто на постой зовёт. Странно всё это. Может, там, в замке, уже и лорда-то никакого нет…

— Может, нет, а может, и есть, — чуть слышно пробормотал Юм. — А если есть, то не в замке. Но и в замке что-то есть. Точно есть…

Все, кроме волхва, который уже залёг под ракитовым кустом, завернувшись в оленью шкуру, искоса посмотрели на него, а Орвин тронул Служителя за плечо и вполголоса предложил:

— Пойдём-ка осмотримся.

Герант поднялся, опираясь на посох, и не спеша двинулся наверх по склону неглубокой ложбины, где небольшой отряд устроился на ночлег.

— Что с мальчишкой происходит? — поинтересовался Орвин, когда они отошли от лагеря сотни на три локтей. — То молчит всю дорогу, как будто дела ему нет до всех наших забот, то бормочет не поймёшь чего.