Чтение онлайн

— Меня не интересует количество и волнующие детали. Я хотела лишь спросить: ты женщин любишь?

А что тут спрашивать? Он похож на гомика? Да, любит женщин. И хорошо к ним относится. Даже к бывшей жене. Он же не Александр Сергеевич, паразит, «У Анны Керны ноги скверны».

— Люблю. И не могу спать, между нами девочками говоря, с ними без прелюдии. Пусть прелюдия на пару минут. А в чём дело?!

— Значит, не можешь целовать им без прелюдии шеи и даришь в знак любви и благодарности цветы. Какие цветы? Розы предпочитаешь?

Ну не цветки цикория. Розы больше чем цветы. Даже когда денег не густо, пусть хоть одну, но розочку.

Чирикнул телефон и массажистка, извинившись, выскользнула из комнаты. Степан же, подбоченясь-набычившись, задумался.

Фу-ты ну-ты, мозги гнуты, цветочки, граждане, вам не цыганская шаль. Это фундаментальнее и благороднее. Они вон с Вильчевским сколько намучились, пока не нашли единственно верную комбинацию. Пиво с водкой называется «Ершом», шампанское с водкой — «Северное сияние», спирт с томатным соком — «Кровавая Мери», но это обрыдло, как подстригание ногтей и художники попытались творчески доразвить маникюрно-педикюрное положение вещей. Если вермут с ромом, соком и льдом является класическим болиголовом, значит в коктейль следует добавить абсорбент, реконструирущий качество. Такой абсорбент, в результате творческого поиска нашелся — тот же ром, но доза увеличивается вдвое. Само собой вермут дисквалифицируется, также не обязателен сок. Но на двухсотграммовый бокал коктейля добавляется ещё пятьдесят грамм «Бычей крови». Про капельку «Шанели» из пробника тоже следует упомянуть. Вместо оливки — долька чеснока выращенного на карбиде. После первой дозы начинается немотивированное веселье, но здесь издержки в том, что употреблять можно не больше двух раз — после второй Степана приспичивает по девочкам, а Вильчевского потянет домой в мать-родну Сибирь до того, что дело кончается ностальгическим завыванием в бороду про бродягу, бежавшего с Сахалина сибирской дальней стороной. Слушать его невыносимо жалко, да и кто выдержит следующее: «Умрру! в чужой земле зароют, заплачет маменька моя. Тома найдёт себе другого, а мать сыночка никогда!»? Они много экспериментировали, но шедевр родился тем не менее случайно. Степана угораздило сварить ореховый кисель как раз тогда, когда друг пришел навестить с бутылкой «Аммарето», как известно сделанного на основе миндаля. Такое совпадение их насторожило и дружки по вдохновению, выпарив в кастрюльке на две трети ликер, смешали его с круто заваренным киселём и спиртом, используемым для промывания кистей. Нахлебавшись новоиспечённой комбинации ложкой, захмелев, они, взвеселясь, снова подогрели её и разлили в розы, приготовленные к вечеру к походу на Малую Грузинскую к свирепой в любви Сульме. Желе в розах застыло и поедали художнички его вместе с розами позже в городе, радуясь жизни. С тех пор сей шедевр так и называется — «Сырая Даша», по узбекской реке Сыр-Дарья, на берегах которой уродилась Сульма. Цветы — больше чем цветы! Любому недотёпе ясно.

— А за последнее время скольким женщинам дарил цветочки? — как ни в чём ни бывало продолжила массажистка, появившись в дверях.

Ах, вот оно что! Куда флористика завела. Зачем так многозначительно и издалека? Это всё советы мертвецам. Он и сам наблюдает, как из рафаэлевского облака в виде множества кудрявеньких головок поднимается самодостаточная фигура.

Степан отвёл глаза от декольте в окно, где хлопотала по кустам женщина. Похоже, кошку она потеряла, но, судя по призывно открывающемуся рту, искала её.

— Итак. В некотором царстве, в некотором государстве родила царица в ночь… Сколько там вас в семье?

— Трое. Два брата технической группы — инженеры.

— Зрозумила. Значит, родила царица в ночь двух инженеров, третьего — художника. Пропускаем детство, отрочество, образование. Сексуальную ориентацию не пропускаем. Ты к мужскому телу как относишься? Стоп! Только не здесь! Добре, дальше. Любил художник сильно слабый пол. Боря Ире дал ириску, Ира Боре — барбариску. И все бы ничего, да появилась новоосвещенная особа, принявшая на себя весь интерес третьего брата к противоположному полу.

Похоже, его ждет некое резюме в характере альбигойского слабительного. Так ли это важно? Важны внимание её и радость, профессионально даримые. Спустил ноги вниз, оказавшись перед массажисткой, наклонился и поцеловал загорелую кожу повыше долинки в декольте.

Замечательная минуточка случилась. Элечка умолкла. А Степан с невинной физиономией, но внимательно следил за линией рта, куда поползут уголки, на минус или на плюс. Конечно, он — римлянин времен распутства Мессалины, конечно, он сознательно, но лишь на чуть-чуть переступил грань дозволенного. Но бесов в воздухе, что пылинок в солнечном луче. Воздух — вообще дьявольский раствор, в котором утоплен человек.

Забыв о сказочке «а ля Рюс», Элечка тряхнув головой, произнесла:

— Женщины, живущие в бассейне реки Амазонки, называются амазонками, но, как ни странно, живут с мужиками. Ну ты… Я просто теряюсь! Однако речь не о бреющейся мускуле. Ты не догадываешься, но у твоей подружки нешуточные проблемы. Ей сейчас всё лишнее… раскачивающее там… Вредно. Слухай мене уважно.

Степан приготовился услышать строгое медицинское заключение.

— Тот, кто вглядывается в кончик волоса, не заметит, как велик мир. Тот, кто вслушивается в шорохи, не услышит, как грохочет гром. Тот, кто видит большое, не увидит малого. Мудрый ни на что не смотрит и поэтому всё видит. Не надо шукать що не захованно.

Спору нет, врачеватель нашёл в доходяге адову кость. Но зачем так прозрачно? Она же не Конфуций, а он не китаец. Можно спросить напрямик, а почему-то не спрашивается. Реактивный момент пропал.

— Хорошо, возьму на карандаш. Вы через дорогу от меня. Если что — прибегу за консультацией.

Вышли в соседнюю комнату. Абигель играла с щенком.

— Собак любите? — спросила Элечка.

— Обожаю! Особенно щенков. Собака такой же человек, только грязный и вонючий.

— Он ваш.

— Да вы что! Он же бешеных денег стоит, — взмахнул руками Степан.

— Конечно, — подтвердила Элечка. — Гляньте на мамкины награды, — указала на стену, где висел ошейник с треугольником многочисленных медалей.

Мама-пинчерша по очереди ощупывала всех глазами. Она прямо понимала человеческую речь. Сейчас может решиться судьба последнего её ребенка.

— Берем!

— Нет, ну право же… — начал было Степан.

— Цыть! — перебила дева.

— Примайтэ гарнэ собачатко. Скажи им Жулька.

Щенок сказал: «Тяф!» У мамы-пинчерши, показалось, в глазах появился лаковый блеск.

— Вы не думайте, он уже всё умеет: туалет, еда, кошек шугать. До невозможности умное животное! Правда, сынок?

Абигель подняла щенка на руки. Сынок по-стариковски тяжело вздохнул и воткнул нос подмышку новой хозяйке.

Абигель замолчала. Ликвидировала вторую сигнальную систему, как святой Аполлон эфиопа. Когда это произошло, Степан даже не заметил, но обращаясь раз за разом к девушке, не получал ответа. В остальном ничего не изменилось. Художник говорил или спрашивал, и подруга его реагировала обычным фоном в степени обычной своей необычности. Играла бровями, дула губки, особенно много показывала нижняя губа. Эдакая буква Гимель, соответствующая каббалистическим символам карт Таро. Волновалась лицом и не смеялась. Просто улыбалась всеми оттенками. Жесты выразительные, миманс немых, но ни полслова, ни слога, ни буквы.

Степан, понервничав, провёл подробно выстроенную беседу, подозревая в себе, как все дилетанты, способности к психоанализу, но получил только игру бровями и буквой Гимель. Беседа — предмет обоюдоострый. Здесь же, что в стенку горох. Человек зажил своей жизнью, куда вход прочим заказан.

Он помнил предостережение массажистки. И собрался просить её помощи. И, грешным делом, уже подумал о психоневрологическом диспансере. Шизофрения, в конечном счете, такая же болезнь, как печеночные колики, и может быть даже поддается лечению пилюлями. Но что-то его остановило. Тот, кто вглядывается в кончик волоса, не заметит, как велик мир. Главное, птичку свою райскую укроет сводом ладоней, пусть хоть ногти повырывают, не раскроет, не отдаст. Очень всё серьезно стало. Дело даже и не в этом. А почувствовал художник, напрягая шестое чувство человека искусства, нечто, чему и определение-то не дашь. Амбре мистическое. Самое время пощёлкать в воздухе пальцами. Брахман в металлических волосах, немыслимый невидимый неслышимый непознаваемый неизменяемый нерожденный безначальный бесконечный.

Почувствовал и приглядывался теперь к этому, исчезающе малому, внимательно. И чем дальше, тем больше даже не чувствовал, а чуял по-собачьи. Даже не по-собачьи, а все-таки как художник, решающий материальные творческие проблемы нематериальными образами, эфемерность которых определяется божественностью Аполлона. Не того Аполлона, дурака Фиванской пустыни, зарывшего в песок бедного эфиопа, а Аполлона — бога солнца, куратора мудрости и покровителя искусств.

Во-первых: Абигель перестала есть. Здесь патология обнаружилась, когда девушка уже третьи сутки не выходила в город из мастерской. До этого она, конечно, куда-то ходила, работала ли в своей фирме, была ли у себя дома на Бережковской набережной или в другом месте, несколько раз гуляла со щенком в окрестностях университета, в любом случае она могла насытиться гамбургерами в «Мак-Дональдсе» или прочей такой же скверной едой, или у себя дома покушать пельменей и жить после у него в мастерской без приступов голода. И всё равно странность вызначилась.