Чтение онлайн

– За взлёт. Пусть гравитация не помешает вдохновению.

Все выпили, кроме Иосифа. Он только смочил губы. Старик неодобрительно смотрел на эти вытянутые фужеры. Невозможно пить – в них упирался нос. Других не было. Мария жадно смотрела на бутылку – там оставалась половина. Она облизала губы, поглядела на Иосифа и налила себе ещё, не спрашивая согласия на это. Причмокивая, залпом выпила бокал. На её зубах отпечатались красные следы помады. Она хотела выпить сразу же ещё, но было как-то неловко. Глаза её расслабились, и она подобрела. Теперь её медная «бабетта» была к лицу, и она уже чуть больше походила на француженку. От её недельной причёски шёл запах цитрусового лака для волос – там скопилась уже пара баллончиков. Чуть задень монолит её «бабетты», и эта половинка круассана на голове осыплется в рыжий песок. Мария неприлично облизала каплю шампанского на пальцах и подтёрла салфеткой чёрные расклёшенные брюки на упитанном бедре с внутренней стороны. Она глубоко вздохнула пышной грудью – ей было тесно в мире обтягивающего декольте – и приняла облик одухотворённого и вдумчивого человека. Но кофточка в области живота уже еле держалась, чтобы не разойтись по швам.

Иосиф, порхая длинными белыми ресницами, сказал:

– Какой необычайный рейс. Какой необычный бизнес-класс. Как необыкновенно во время взлёта звучали громкие аплодисменты. Примите эти овации. Они – дар свыше. Это благодарность зрителя перед открытием занавеса. Мы можем не услышать их во время поклона.

– Какой тост. От него прямо мурашки, – сказала Мария слегка эротично.

Она с той же жадностью поглядывала на обмелевшую бутылку с алкоголем.

– Это не мурашки, – ответил Дмитрий, – это совесть.

Самолёт плыл в пустоте сквозь туман, отделявший высоту мира от низменных глубин.

Дмитрий самодовольно полуулыбнулся. Казалось, он хворал звёздной болезнью, чего не скажешь о Марии – она уже переболела ею. Мария хихикнула, но опомнилась; к ней вернулся светлый взгляд многострадальной души целого женского народа. Как она ни притворялась, её усталая тревога в глазах была более правдива, чем поддельная одухотворённость. Её плачущая душа заморозила слёзы в холоде страданий. Искусственность такого поведения легко разоблачить, если просто наблюдать очевидное. Мужественными пальцами с запущенным маникюром Мария держала бокал, философски всматриваясь в напиток, чтобы было чем заняться и скрыть неловкость от наступившего общего молчания.

Джек смотрел в иллюминатор, как бы отсутствуя в этой компании, чтобы не быть лишним, но с удовольствием слушал их светские беседы. Мария разрушила накопившуюся тишину:

– По вкусу обычное шампанское.

– У тебя нет вкуса, – сказал Дмитрий. – Это игристое вино.

– Это саке, – ответил старик и сказал по-японски твёрдым голосом, – «Йокосо сукхавати».

Его голос прозвучал так, словно божество снизошло к простому смертному. Как это переводилось – никого не волновало.

Неприметный, но приятный на лицо стюард ходил взад-вперёд.

Самолёт – особое место. Здесь человек прощает себе праздность. Люди испытывают от такого безделья огромное удовольствие – они вынырнули из облаков проблем, взлетев на высоту. Дмитрий тоже быстро выпил второй бокал шампанского, и напиток на него подействовал так, словно была выпита вся бутылка. Он провёл двумя пальцами по усам, хоть по ним и не текло.

– Так. Я хочу говорить, – сказал Дмитрий. – Эта вещь быстро даёт в голову. Ха. Говорить я буду много и нагло, уж извините. Мария, кто мы?

– А?

– Что «а»? Кто мы, Мария? «А». Я спрашиваю, кто мы? Да что ты вечно молчишь, как дура, мать твою. Итак, кто мы? Ладно, я сам скажу. Мы скот, песчинки величиной с Полярную звезду. А Иосиф Борисович – Солнце, затмевающее всё остальное. Но Полярная звезда в тысячи раз ярче Солнца. Поэтому Иосиф Борисович – хрен собачий, а не звезда.

Мария, как виноватая собака, уже мысленно была под столом от стыда за Дмитрия. Джек тайно подглядывал за артистами в отражении стола. Марию словно вдавило в спинку кресла на американской горке. Она девчачьими глазками посмотрела на Иосифа и, в попытке замаслить возможный гнев старика, сказала в его стиле:

– Ребята, не надо. Все обиды произошли на земле. Но мы сейчас на небесах.

Иосиф слушал Дмитрия и, чтобы не заржать, как конь, всматривался в свой нетронутый бокал, будто пытался подвигать его по столу силой мысли. В его глазах, окружённых белыми отблесками ресниц, была какая-то примесь упоения от того, что он слышит про себя. Дмитрий продолжил:

– Я буду говорить и делать то, что мне хочется. И плевать мне на ваше святое и нежное мнение. Короче, предлагаю быть искренними.

Глаза Иосифа заблестели от любопытства. Он внимательно слушал Дмитрия, как ребёнка, произнёсшего первое слово. Белые, едва видные брови Иосифа сгустились на лбу. Глаза – как чёрные дыры, втягивали происходящее. Детские розовые губы слегка растянулись и превратились в ироничную ровную линию.

– Я люблю тебя, Мария, – сказал Дмитрий. – Нежно и сильно. Дай я тебя поцелую. А Иосиф Борисович пусть идёт к чёрту. Ненавижу его. Слышишь, ты? Я тебя ненавижу, пошёл ты к чёрту.

– Дмитрий… – шепнула испуганная Мария.

Она покраснела.

– Тебе стыдно за меня? Я и сам не понимаю, что происходит со мной. Я выпил всего пару бокалов. Но в твоём стыде за меня есть нечто прекрасное. Это же испанский стыд. А я люблю всё испанское.

Дмитрий озарился тёмно-табачным взглядом, и его ухоженная эспаньолка стала ещё черней из-за слегка побелевшей кожи. От страстности его высказываний бриолин больше не мог сладить с волосами. Они немного растрепались, и из-за этого оголилась не выкрашенная седина у корней волос.

Иосиф спросил:

– Ты сказал, чтобы я шёл к чёрту?

– Наконец-то дошло. Да, я сказал, чтобы ты шёл к чёрту, – ответил Дмитрий.

Иосиф медленно переваривал эти слова в голове. Он вдумчиво посасывал мятную конфету и сказал:

– Я уже был у чёрта.

– И что же? – сказал Дмитрий. – А? Ну, давай, сумничай! Ты был у чёрта. И что же?

– Да ничего особенного, – ответил Иосиф, – он мне тоже сказал, чтобы я шёл к чёрту.

Джек делал вид, что не обращает на попутчиков внимания, но слушал их внимательнее, чем новогоднее радио. Иосиф, на радость Марии, медленно разливал остатки саке по стеночкам бокалов и приготовился говорить тост:

– Один мудрый человек сказал: «Расцвести – значит пасть». Так вспомним же времена, когда вы умели держаться на грани расцветания, но не цвели, чтоб не сгореть и не угаснуть.

– Всё сказал, старичок? – спросил Дмитрий.

– Абсолютно, солнышко, – ответил Иосиф.

Послышались звуки старого вальса: за шторкой, разделяющей бизнес и эконом классы, среди пассажиров были музыканты из какого-то оркестра, они летели с гастролей. Один из них чуть выпил, достал губную гармошку и тихо наигрывал лёгкую пастушью мелодию. Под эту музыку самолёт светился, разгоняя стада нежных небесных барашков устрашающей тенью своих парящих крыльев.

Иосиф сказал:

– Восприятие мира и сам мир – не одно и то же. Согласны? Отождествление того и другого – самая большая глупость.

– Кто это сказал? – спросила Мария.

– Тот, кто был у чёрта, – ответил Иосиф.

Мария поняла, что Иосиф не будет допивать свой бокал. Она взяла его в руки, как последний глоток в своей жизни, и влила в себя.

Дмитрий начал ёрзать. За несколько секунд его лицо покраснело, потом снова стало бледным. Он будто сходил с ума – вспотел, сжал зубы и застонал. Он схватился за живот своими нежными ручонками с мужским маникюром.