Чтение онлайн

В литературе цель оправдывает средства лишь при условии, что средства художественные.

На вопрос, кто автор «Похвального слова глупости», почти половина опрошенных назвали авторов критических статей.

На афише вместо «драма в двух действиях» пишут либо «дама в двух действиях», либо «дрема в двух действиях».

Молодые театралы предпочитают даму в двух действиях, пожилые — дрему в двух действиях, поэтому на драму в двух действиях народ не идет.

Двести лет назад вышел в свет сборник сказок под названием «Лекарство от задумчивости и бессонницы».

Бессонница до сих пор не проходит, но задумчивость удалось излечить.

— Что ж ты стоишь? Ведь я тебя не бью!

Эти слова гоголевского Ивана Ивановича дали богатые плоды в пьесе Назыма Хикмета «А был ли Иван Иванович?»

И вот уже Ивана Ивановича благодарят за то, что он не бьет, и вот уже благодарят за то, что бьет, не обходя вниманием.

И уже за битого двух небитых дают, и уже трех небитых дают, и уже некого давать, потому что все битые.

Да, изменился Иван Иванович в пьесе Хикмета. Пусть попробует с ним поссориться Иван Никифорович! Не посмеет!

Потому что если посмеет, тотчас возникнет вопрос: а был ли Иван Никифорович?

— Нам нужна вся правда! — говорит полуправда.

— Нам нужна полуправда! — говорит четвертьправда.

А что говорит вся правда?

Она молчит.

Ей опять не дают слова.

Медицину укоряют:

— Ну что вы все о больных да о больных? Как будто у нас мало здоровых!

Милицию укоряют:

— Ну что вы все о преступниках да о преступниках. Как будто у нас нет честных граждан!

Честных людей укоряют:

— Вот вы в заявлении пишете: украли, мол, то да се. А почему вы о том не пишете, чего у вас не украли?

И честные люди говорят:

— Потому что мы честные граждане, но мы не сумасшедшие граждане.

А сатира не решается так отвечать. И когда ее начинают укорять, что она за недостатками не видит достижений, она смущается, послушно протирает глаза и начинает видеть одни достижения.

И опять ее укоряют:

— Достижения — это хорошо. Но почему в сатире нашей мало сатиры?

Сатира, которая призвана вскрывать язвы общества, достигла больших успехов по части анестезиологии. И хотя вскрывает хуже, но значительно лучше умеет усыплять.

Наша улица Толстого выглядит иначе, чем десять лет назад. Сносятся старые дома, на их месте вырастают новые…

Так же и сам Толстой меняется с годами: новые поколения читают в нем не совсем то, что прежние поколения. Сносится старое, обветшалое, и неизвестно, какие небоскребы откроются в его творчестве через двести лет.

Время для гения не губительная, а питательная среда. Гений растет, впитывая в себя время.

Пушкин где-то пишет, что будущее представляется ему не в розах. Сама напрашивается рифма: в неврозах.

Будущее не в розах, а в неврозах.

Это его будущее.

А наше?

К прошедшему веку рифму найти легко, но даже Пушкин не мог найти ее к будущему.

Я живу в древней Греции, выхожу с декабристами на Сенатскую площадь… Нереальная жизнь, но есть в ней прекрасное качество: из нее можно строить что угодно.

Из реальности строить трудно, она мало поддается изменению. На то, чтобы переместить один кирпичик, иногда нужно потратить жизнь. А нереальность изменяется от одного движения мысли. И люди какие в ней живут: Сократ, Микеланджело, Достоевский… И все доступны, встречайся с кем хочешь, можешь даже собрать тех, которые никогда между собой не встречались, из разных стран и времен…

А наше настоящее — когда оно станет прошлым? Захочется ли в нем кому-нибудь жить? Мы ведь строим не только будущее, мы прошлое строим — на все будущие времена.

Хорошая слава лежит, а худая бежит и иногда довольно далеко забегает.

Допустим, вы Держиморда. Знаменитый педагог. Тот самый, что построил школу для педагогически одаренных детей и сам же в ней преподает педагогику.

И вдруг вы, Держиморда, совершенно случайно узнаете, что ваш однофамилец в какой-то комедии ведет себя черт знает как, позорит ваше доброе и (чего там скромничать!) знаменитое имя. Вы потратили жизнь, поднимая над миром это имя, а он его — в грязь!

Можете ли вы утешаться, что это было давно и что того Держиморду, возможно, уже забыли? Нет, не можете. Потому что скорее забудут вас, несмотря на ваши несомненные педагогические заслуги.

Потому что хорошая слава лежит, а худая бежит, и не вам обогнать этого бегущего Держиморду.

На станции Гоголево поезд стоит две минуты, а на станции Гребенка полчаса. А между ними — два часа пути, есть время подумать.

Гоголя знает весь мир, но нет у него своего города. Пусть не такого, как Горький или Ивано-Франковск, а хотя бы такой, как город Гребенка.

Гребенку не весь мир знает, но у него не только город, но и целый район. А у Гоголя его Гоголево — село селом, его и на карте редко обозначают.

Гоголю еще повезло. Хоть поселок назвали. А каково Салтыкову-Щедрину? Есть, правда, поселок Щедрин, есть деревня Салтыковка, и если соединить их — вроде бы память о великом сатирике. Но как их соединишь, если поселок в Белоруссии, а деревня в Саратовской области и никакого отношения к великому сатирику не имеют? Так же, как хребет Эзоп на Дальнем Востоке не имеет отношения к баснописцу Эзопу…

И все же невольно вспомнишь об Эзопе, услышав про этот хребет. Потому что не хребет, а Эзоп живет в нашей памяти.

В памяти беспокойная жизнь: то тебя забудут, а то вспомнят — да не те и не так, как хотелось бы. И ты уже не сможешь напомнить о себе, потому что от тебя зависит только самая первая, самая короткая жизнь, а все остальные жизни от тебя не зависят.

Некоторые в своей первой жизни незаметно живут, но зато очень громко живут в памяти. Другие — наоборот: гремят при жизни, а в памяти о них не слыхать.