Чтение онлайн

деревья робко показались первые проблески наступающего дня; начало уже

немного светать, и листва деревьев ожила вдруг в таинственном топоте, которым природа приветствует утро. Швейка тоже одолевал сон; он снял с

себя гимнастерку и рубаху, штаны и кальсоны и стал держать все это над

горячими углями, чтобы оно скорее просохло. Его примеру последовал один

солдат, только что сменившийся с караула и тоже принявшийся сушить свои

вещи. Они стояли друг против друга по ту и другую сторону костра и

раздували жар под рубашками, которые топорщились, словно наполненные

газом воздушные, шары. Солдат довольным тоном промолвил: – Эх, хороший этот способ избавиться от вшей, братец ты мой! Сами то они

от огня согреются и отвалятся, а гниды обварятся и лопнут. И знаешь, братец ты мой, когда мы сегодня двинемся дальше, наши ребята будут полны

ими, точно маком посыпаны. Для вшей самое любезное дело, когда человек

промокнет, а потом пройдется как следует и вспотеет и солнце будет его

припекать, так что вся эта рвань на нем прожарится. Вот тогда вши в ней

выводятся, как цыплята, под наседкою. И все это, братец ты мой, от

грязи. Да и вся то война – одна только грязь! – Он разгладил швы на

своей гимнастерке и, выщелкивая оттуда корявым ногтем вшей, грустно

продолжал: – Если бы я был дома, я теперь отточил бы косу и пошел бы на

луг косить. Траву, братец ты мой, лучше всего косить по утру, когда

ночью был дождь или порядочно выпало росы, потому что тогда трава всего

мягче. А в такое утро на лугу так хорошо, что и не описать; с вечера

нальешь себе немножко водки или рома в фляжку, утром подкрепишься, и

коса так и поет в руках… А вот теперь мы тут с тобой уничтожаем вшей и

самих себя. Ну ка, скажи мне, братец ты мой: для чего мы воюем? Швейк

промолчал. Солдат полез рукой подмышки, потер себе грудь и внимательно

уставился на свои ноги.

– Тут они меня всего злее едят. Вот, гляди, как у меня от них, от

сволочей, все красно, – сказал он. Затем он оделся, лег, положил голову

на ранец, вытянул ноги к огню и проворчал: – Швейк, братец ты мой, на

что это, на что?… Ослы мы с тобой, братец, скотина серая, быдло…

Утром, когда солдаты мылись в лужах среди полусгнивших коряг и только

собирались побаловаться кофейком, на взмыленной лошади примчался

ординарец; он вручил капиталу какие то бумаги, повернул коня и ускакал.

Сагнер взглянул на приказ, обернулся к офицеру, и минуту спустя лагерь

огласился криками:

– Тревога! Тревога!

– Чорт бы вас побрал, обормотов! – орали взводные и капралы. – Наденете

вы амуницию или нет? Пошевеливайся, русские уже подходят! Шевелись, говорю, ребята! А то лезут в амуницию, словно упрямая кобыла в хомут!

Ну, живо!

Батальон выстраивался, проклятия и ругань висели в воздухе.

– Ведь этак можно с ума сойти! Неужели же нельзя кипятку скипятить? Ну

ка, давай сюда котелок на уголья, пожалуй, жару еще хватит! –раздавались голоса.

А какой то шутник во все горло крикнул: – Неприятель никогда не бывает так близко, чтобы я не успел приготовить

себе гуляш с паприкой.

Снова выслали вперед авангард, который выделил кадета Биглера в головной

дозор и установил связь на флангах. Затем двинулись обратно через лес, тем же путем, которым и пришли, но несколько правее.

На опушке леса они встретили автомобиль, в котором восседал офицер

генерального штаба; он приказал остановить батальон, подозвал к себе

офицеров и, беседуя с ними, так отчаянно размахивал руками над

разложенной перед ним картой местности, что солдаты единодушно решили: – Стало быть, мы опять заблудились! Гляди, братцы, как он их пушит за

то, что они наделали глупостей.

– Ну, нет, брат, тут как будто не то. Ребята, слышал ли кто нибудь

сегодня перестрелку? Нет, потому что с утра ведь не было ни одного

выстрела. Может быть, уже заключен мир, и он приехал нам сообщить, куда

нам идти садиться на поезд, чтобы ехать домой? – заметил какой то

добродушный голос из задних рядов. – Вот недавно один ефрейтор шестой

роты, у которого есть невеста в прислугах у одного депутата в Праге, говорил мне, что она ему писала, как ее барин говорил, что скоро конец

войне, так как ему говорил об этом швейцар в министерстве в Вене, и это, конечно…

– Направление – на меня! Шагом – марш! – прервала его

разглагольствования зычная команда капитана Сагнера.

Авангард и головной дозор тем временем ушли вперед, и колонна сомкнутым

строем, без прикрытия, почти еще два часа шла лесом. Затем лес стал

редеть, появились просеки, и по проезжей дороге батальон перешел в

сосновый бор; кадет Биглер опять принялся за выполнение своей роли

щупальцев.

После небольшого привала двинулись скорым шагом вперед, словно надо было

обогнать русских. Добравшись до какой то прогалины, капитан Сагнер, ведший свою лошадь на поводу, самолично наступил на еще неостывшее

доказательство того, что здесь недавно проходил человек; а тщательным

исследованием кустов было установлено, что таких доказательств было

много на этой прогалине и что здесь несомненно отдыхала какая то

воинская часть.

Солдат охватило радостное возбуждение, а на лицах офицеров отразился

вопрос: побывали тут русские или наши? По запаху этого нельзя

определить, по внешним признакам – тоже нет; в прилипших к сапогу

капитана следах замечались вишневые косточки, немного мякины, кожица от

колбасы и несколько горошин, но все это так же легко могли съесть

русские, как и австрийцы.

Офицеры молча взирали на коричневую кашицу, и поручик Лукаш первым

высказал предположение:

– Уж не наш ли это авангард? Хотя после него не могло бы остаться так много…