Чтение онлайн

– Да, да, есть одна фишечка, которую местный пипл зараз схавает и хлопать будет своими пухлыми ладошками! Мало клятвы на двух языках – это заезженный сценарий. Необходим алгыс – благословение вступающего в должность, и его должен провести настоящий шаман. Экзотика! Будет что за бугром по телеку показать. Вы ведь туда лыжи навострили?

– Алгыс так алгыс, по мне хоть кумыс. Ха! Но мне нравится. Пиши сценарий инаугурации! Отвечаешь за него головой. Ах да, чуть не забыл! Обеспечьте регистрацию в качестве кандидата в губернаторы соседнего автономного округа гражданской жены нашего избранника Стеллы Ивановны Мазалевской. Надеюсь, не стоит уточнять, что представляет из себя сия особа? Вы, как я знаю, весьма осведомлены на её счёт. Возможно, мы её чуть позже в Совет Федерации продвинем. А может, и ещё какое приличное креслице подыщем.

– Договорились. Был бы заказ, и из овцы погонщика кушак скроить можно. Надеюсь на эквивалентную фактуре первой красавицы столицы доплату в виде твёрдой валюты. Работы ведь прибавляется.

– Само собой разумеется.

– Вот как раз в данном случае «само собой» не разумеется! Банковский счёт вы мой знаете. Жду отмашки. А теперь смею поинтересоваться: кто после всех предполагаемых перевоплощений банкира в царя и банкирши в мини-губернаторши зачищать поляну от несогласных будет?

– На сей счёт не беспокойтесь, – вновь на «вы» перешёл Податев. – К вам вскорости обратится человек, назовётся Сергеем Васильевичем. Среднего роста, респектабельный, с усами, родинка на подбородке. Не перепутаете. На ваших глазах он металлический английский фунт с Елизаветой Второй на аверсе в американскую монету обернёт. Вот с ним и посотрудничаете. Только без откровений – себе дороже.

– Оно понятно. Фокусники всегда в цене. Иуды тоже.

Полковник сделал вид, что не расслышал последние слова уязвлённого гостиничного постояльца.

– Первые указы нового главы региона подготовили?

– Да, вот проекты.

Гулидов достал три листочка и передал их ДТП. Тот, не глядя на них, сложил бумажки пополам и сунул во внутренний карман пиджака неизменно серого цвета.

– Ваша миссия заканчивается с момента подписания этих указов. Принесёте их лично в кабинет главы, как только заберёте сводный протокол ЦИКа. Окончательный расчёт получите там же. Настоятельно рекомендую в тот же день исчезнуть из страны годика так на два. Лучше на три.

«Будь твоя воля, ты меня, ваше благородие, поглубже и на дольше упрятал бы», – подумал Гулидов.

– Будете держать язык за зубами – этого не потребуется, – ответил Податев, словно уловил ход его мыслей.

Компаньоны холодно распрощались.

Вот и всё. Механизм запущен, его не остановить. Можно быть довольным проделанной работой.

Гулидов представил себя бредущим по песчаному берегу моря в белых хлопковых штанах, такого же цвета рубашке, развевающейся на ветру, парусиновых мокасинах. Ласковые лучи солнца осторожно прикасаются к огрубевшему на стылых ветрах лицу. Они доносят до него лечебные запахи эвкалипта, ромашки, розмарина и дурманящие чувственные нотки неизвестной травы, поразившей его своим пряным ароматом.

Огромного размера баклан неожиданно спланировал над головой Гулидова и приземлился рядышком. Они покосились друг на друга, как бы соизмеряя степень угрозы, исходящей от обоих. Успокоились. Баклан стал важно переваливаться с лапы на лапу, как бывалый морской боцман. Гулидов же вдруг вспомнил своё босоногое детство, как с мальчишками подстерегал этих упитанных, слегка медлительных птиц на мусорных свалках и стрелял в беспечных увальней из рогатки.

Бакланы из его детства, овеянного северными просторами и речной колымской ширью, были ничуть не меньше этого желтоклювого великана. Белоснежная грудка, покрытая невесомым нежным пухом, как и голова птицы, были словно вылеплены из первоклассного фарфора. На нижней части клюва с обеих сторон красовались красные пятна. Роговица глаз также была красной. Она-то и придавала птице устрашающий, грозный вид.

Поднявшись на гребень песчаного бархана, Гулидов понял, что именно роднило его с этой божьей тварью – способность летать. Так же как эта большая птица над морем, он, Гулидов, свободно парил над землёй в своих снах. Это приходившее к нему по ночам состояние полёта было его секретом. Он не рассказывал никому о том, что, как ребёнок, продолжает летать во снах, не потому, что боялся прослыть чудаком. На это ему было глубоко наплевать. А потому, что Гулидов по-настоящему боялся спугнуть столь редкое для его возраста ощущение свободного полёта, когда он, увлекаемый воздушными потоками, взмывал вверх и планировал над головами людей. Он, как дозорный, раз за разом облетал вверенную ему территорию, отмечая те малейшие изменения, произошедшие на земле со времени предыдущего полёта. Лёгкость, с которой он преодолевал пространство, придавала ему новые силы. Они нарастали с каждым ночным приключением. При падении с высоты вниз каждый раз у него замирало сердце, ведь реальных рычагов управления – штурвала, крыльев, приборов – у Гулидова не было. Как не было точки опоры и уверенности в том, что он не разобьётся, стремительно несясь навстречу земле. Но в тот момент, когда Гулидов готов был расплющиться о земную твердь, какая-то неведомая рука принимала его лёгкое, словно пушинка, тело и подкидывала опять к небесам. И теперь, глядя на красноокую птицу, Гулидов понял, что ещё его роднит с бакланом – им обоим дорог момент ликования в точке, где энергия падения преображается в энергию взлёта. Волшебное чувство рождённых летать. Хотя бы во сне.

«Ну что же, полетаем!» – Гулидов видел под собой извилистые речушки, петляющие своими тонкими руслами между тысячей озёр, седые горы, обсыпанные снежной сахарной пудрой, угрюмые чащи корабельных сосен, складно раскачивающихся могучими верхушками в такт воздушных потоков.

Старенькие, почерневшие от времени срубы деревянных домов, завалившиеся заборы, пыльные узенькие просёлочные дороги, стога заготовленного на зиму сена… Все эти милые картинки сменялись с удивительной быстротой, увлекая парящего в небе Гулидова всё дальше и дальше. Они не старались поразить его сегодня какой-то особенной, парадной своей стороной, нарочитой красивостью. Напротив, они как будто нарочно подставляли пролетающему над ними страннику на обозрение все свои изъяны, незаживающие раны и неуклюжее прихорашивание. Чуткий взгляд городского обывателя, настроенного на измерение пространства прямыми линиями улиц и квартальной планировкой микрорайонов, замечал сразу всю эту выставленную напоказ несуразность.

«Цивилизация сократила время в пути от точки, А в точку Б, но не сократило расстояние между ними, – отметил Гулидов. – Именно расстояние является той константой, которая не дает этому осатаневшему миру рухнуть окончательно. И не надо чертыхаться на наши российские просторы с их необустроенностью, непролазной грязью и дикостью, ибо они и есть суть необузданной души здешнего человека, мечущегося в поисках потерянной истины и лучшей доли».

Как и многим, Гулидову не по душе было насаждение чуждых привычек и нравов, разрекламированного западного образа жизни. Но он смиренно принимал их. «Секс, наркотики, рок-н-ролл!» – эти три понятия смешливыми мемами ворвались в затхлую постсоветскую жизнь и без малейших усилий перевернули её на свою потребу. Кока-кола, блядство, танцы на костях. Его воротило от телетрансляций концертов с Красной площади – кладбища в центре столицы, на котором заезжие музыканты орали во все глотки о любви, страсти, мнимой свободе. Под немыми взглядами надмогильных бюстов-истуканов низложенных вождей мирового пролетариата разыгрывались всевозможные эстрадные и спортивные оргии. Наблюдать это было неприятно. Но, по сути, творившаяся у кремлёвских стен вакханалия мало волновала его, как, впрочем, и многих.

Однако именно сейчас что-то щёлкнуло в расхристанной гулидовской душе, сработало какое-то неведомое защитное реле, и он вдруг понял причину охватившего его беспокойства. Гулидов спинным мозгом ощутил панический испуг от одной мысли, что, включившись в чужую игру, он продаёт, нет, не родину – она уже столько раз продана-перепродана, – а сладостное ощущение того самого свободного полёта во сне над всей этой неказистостью и ранимой наивностью. Именно это его гулидовское предательство в обмен на райскую жизнь в окружении шоколадных мулаток может стать той последней каплей вселенского позора, от которого ни ему, ни его потомкам уже никогда не отмыться.

Как раз кстати ему пришли на ум замечательные солоухинские строки:

И Гулидов сказал себе: «Стоп!»

Сендуха… Так жители Крайнего Севера называют природу. Незатейливые карликовые берёзки, нарядившиеся в жёлтые одежды; тоненькие лиственницы, усыпанные мелкими ресничками-хвоинками; пологие, словно уснувшие, валуны-великаны сопки – это сендуха. Ярко-оранжевые гроздья скромницы морошки на болотистых кочках, запах вечнозелёного багульника – это тоже сендуха. Стада велюровых оленей, бредущих в поисках сочного ягеля; виднеющаяся на речной глади увенчанная мощными рогами голова сохатого, переплывающего реку; боязливые песцы и хищные росомахи – это частичка животного мира сендухи. Великий простор тундры без конца и без края, уходящий за горизонт, – это всё сендуха. Всякий, кто придёт на эту землю, какими-то невидимыми силами заставлен будет почитать её неписаные законы, поклоняться её языческим богам.

Люди опасаются немилости сендухи. Задабривают духов этой открытой всем ветрам местности подношениями – делятся своей пищей, водой, кусочками одежды. Путник, охотник, рыбак обязан «покормить» сендуху: оставить на месте, где собрался трапезничать, что-то из своей провизии, отдать дань священному огню – плеснуть в него горячительную жидкость. Иначе им не будет сопутствовать удача. Всепобеждающая вера в живой организм этих скупых и величавых мест вселяется в человека с молоком матери и с помощью языческих обрядов пращуров обретает смысл, делает его ближе к природе. У сендухи не бывает стен и преград – это самое свободное и могущественное место на земле. Оно всюду. Насколько хватает остроты глаз и фантазии.