Чтение онлайн

– Какие есть жалобы?

Все молчали. Кое-кто начал чиркать кресалом, готовясь раскурить цигарку.

– Отставить курение!

Молчание затянулось, и капитан приказал разойтись по местам. Потом мы осмотрели огневые позиции. Я рассказал об особенностях местности, выбранных ориентирах, скрытых подходах, опасных направлениях и других деталях.

– Лейтенант, теперь иди в свой взвод, а мне пришли ординарца.

Он вытащил пачку "Казбека", взял папиросу и стал стучать мундштуком по коробке. А я направился к своему взводу.

Ординарец Никитин ждал меня. Ему не нужно было ничего объяснять: он знал, что переходит к Гоменюку. Никитин был очень симпатичен мне природным тактом, умом и естественной добротой. Я постоянно ощущал на себе и ценил его заботу. Не раз он выручал меня. К нему, единственному из солдат, я обращался на "Вы" - исключение из правил фронтового этикета.

– Никитин, мне жаль, что нам приходится расставаться. Я написал о Вас своим родителям. Получил недавно письмо от матери. Она просит передать ее, ну, материнскую благодарность. Вы мне много помогали и по службе, и по дружбе. Я, само собой, хочу сказать Вам спасибо.

Я, как мог, горячо и благодарно, пожал ему руку.

– Да чего там, лейтенант. У меня сын на фронте. Гляжу на Вас, а думаю-то о нем. Вот оно и получается. Мы же рядом служим. Гора с горой не сходится. А человек всегда может. Так что, Бог даст, свидимся еще. Бывайте здоровы. Ваш сидор (вещмешок) и одеяло у Воловика.

И он отправился к своему новому начальнику.

Не успел я еще осознать происшедшей перемены, вернулся Никитин:

– Комбат приказал выделить от каждого расчета по два человека с

инструментом. Будут срочно делать ему блиндаж. Старшим назначить командира орудия из ваших.

Делать нечего - послал я Воловика с тремя солдатами. Шанцевый инструмент: лопаты, пилы, топоры и ломы - есть в каждом расчете. Работать солдаты умеют.

Тем не менее к ночи выполнить приказ комбата не успели, потому что велено было строить блиндаж особый: в полный рост, стены обшить и к тому же накрыть двойным накатом. Для этого пришлось разобрать по бревнышку недогоревшую баньку, что стояла в тылу батареи. Работы было очень много. И хотя трудилась вся батарея, сооружение укрытия для комбата закончилось лишь поздним вечером следующего дня.

Этот огромный блиндаж с отсеками для телефонистов и ординарца показался всем нелепой барской прихотью. У нас командир батареи всегда находился при одном из орудий. Гоменюк же, по-видимому, привык сидеть на своем НП (наблюдательный пункт) в персональном укрытии, вдали от огневиков. Его

высокомерие и неразумная требовательность вызвали удивление и глухую

неприязнь. Сержант Воловик, человек горячий и искренний, пожаловался мне ночью:

– Надсмотрщик какой-то, а не комбат. Вот нашелся надзиратель на нашу голову. Шкура. Не хочет жить с нами вместе, как другие комбаты. Дистанцию держит.

– Он привык так в своем гаубичном полку, - пытаюсь я смягчить Воловика.-Осмотрится, разберется, осознает, что такое прямая наводка. Может, и переменится.

– Не похоже. Сволочь он - сразу видно.

Командир второго орудия Воловик - москвич, парень образованный,

культурный. Перед самой войной окончил учительский институт, готовился

преподавать историю и географию в люберецкой школе. Не успел. Ему 26 лет, и

жениться тоже не успел, о чем теперь сожалеет. Он близок мне, и мы доверяем друг другу.

Первым расчетом командует старший сержант Батурин. Это совсем другой человек: грубый, жесткий, самолюбивый и недоброжелательный, но командир толковый, волевой, самостоятельный. Ему уже 37 лет. Работал токарем в

Челябинске, на тракторном заводе. С ним я держусь настороженно, официально, опасаюсь подвохов.

Так двадцатый день рождения запомнился мне навсегда. Июньская ночь была тепла, на небе - ни облачка. Брезент, служащий крышей нашего "блиндажа", сняли. Я лежал на спине и смотрел на звезды. Время от времени то слева, то справа раздавались пулеметные очереди. Трассирующие пули ярким пунктиром прорезали чернильную темень, накрывшую землю и притаившихся в ней людей. Немцы для собственного успокоения то и дело запускали осветительные ракеты. После них ночь казалась еще темней.

Я смотрел на звезды и думал, что молодость уходит, "распечатан" третий десяток.

И казалась тогда несбыточной мечта - дожить до тридцати. Часто возникало предчувствие, что умру я на огневой от раны в живот. Повидал я такие тяжелые смерти, и приснилось мне однажды именно так. Причем сон был столь ярким и убедительным во всех деталях, что был воспринят мною как пророческий, вещий.

% % %

В июне продолжалось затишье. Новый комбат укреплял дисциплину: запретил игру в карты, требовал уставного обращения, пресек отлучки в село за яблоками и картошкой. Он часто уходил с Никитиным в штаб, и я, как положено, оставался старшим на батарее.

В июне же у нас случилось необыкновенное происшествие: комбат привел на батарею женщину. Прямо на передовую. Он поселил ее в "хитром домике" у бабки Ганны под присмотр Никитина.

На вопросы солдат Никитин отвечал коротко, без подробностей:

– Жена к комбату приехала на побывку.

– Не дури нам голову, Никитин!
– удивлялись солдаты.
– Какая может быть жена здесь, на передке? Какая побывка? Скажи честно: ППЖ (полевая походная жена)

или какую местную подобрал? Может, хозяйкина дочка? Бабка Ганна могла привезти. Хороший ей зять будет. Ха-ха.

– Говорю - жена, значит, жена. Не вру.

Всем было интересно посмотреть на комбатову жену. Наших дивизионных ППЖ мы, конечно, знали. Это были "законные" ППЖ.

У командира дивизиона была наш фельдшер, старший лейтенант медслужбы Женя, между прочим, дочка полковника, начальника артиллерии дивизии. Она очень хороша собой, даже в военной форме. Однако как медик ничего не стоит: небрежна, невнимательна, на передовой во время боя не появляется. Как-то она делала нам прививку (под лопатку) то ли от тифа, то ли от столбняка. После уколов у всех образовались на спине нарывы и поднялась высокая температура. Говорили, что скисла вакцина, а кроме того, Женя колола всех одной и той же грязной иглой.

Макухинская ППЖ числится радисткой. Радиостанции же у нас нет. Поэтому она иногда дежурит у штабного телефона. Это толстая, сонная, хмурая деревенская девка, тихая и как будто чем-то напуганная. Помню ее очень светлые, почти белые волосы и круглое лицо, усыпанное веснушками. Она окончила в своей деревне всего восемь классов. В начале войны убежала в город, заявилась в военкомат и упросила военкома принять ее на воинскую службу. Получила направление в учебный полк связи, где готовили девушек-связисток. Оттуда она и попала к нам, когда в 1943 году дивизион формировался под Москвой.