Чтение онлайн

ставлялся обер-прокурор святейшего синода 5. Само собой разу­меется, что Саблер находился в числе тех министров в составе правительства, которые настаивали и проводили наиболее реак­ционный политический курс.

«Личным» министром царя был и военный министр В. А. Су­хомлинов, назначенный на этот пост еще в марте 1909 г. Его ос­новные качества — некомпетентность и безответственность — обернулись для него впоследствии судебным процессом с об­винением в бездействии и превышении власти, служебных под­логах и государственной измене. Он имел прозвище «генерал Отлетаев», потому что все время разъезжал по стране 6. Делалось это с единственной целью — получать командировочные и прочие полагающиеся на министерские поездки деньги, с тем чтобы покрывать неумеренные траты своей супруги.

Несмотря на такие неминистерские качества, Сухомлинов, как указывает тот же Шавельский, «пользовался у царя исключитель­ным влиянием»7. Секрет его успеха заключался в подчеркивании именно личного служения, основанного на преданности, а не на системе взглядов. В этом контексте становится понятным на пер­вый взгляд странное замечание Сазонова о том, что Сухомлинов был непопулярен в Думе «не за свои политические убеждения, которых у него не было, а вследствие его необычайного легкомы­слия и полного отсутствия качеств, нужных военному министру в пору опасных внешних осложнений»8. Сухомлинов категорически отказывался выступать в Думе, мотивируя свое нежелание тем, что «государь этого не желает»9. Иными словами, в своей деятель­ности он исходил не из интересов дела, а из политических симпатий и антипатий царя. Учитывая нелюбовь последнего к длинным докладам, Сухомлинов «облегчал» их сплетнями и анек­дотами, по части которых был великий мастер.

Военный министр не хотел, однако, ограничиваться славой ве­селого рассказчика: он жаждал литературного успеха. Еще в 90-х годах генерал выступил с серией брошюр под псевдонимом Остап Бондаренко. В 1916 г., оказавшись не у дел, снова под тем же псев­донимом выпустил несколько брошюр. Именно он был автором печально знаменитой статьи в «Биржевке», где доказывалось, что русская армия готова к войне «вплоть до последней пуговицы по­следнего солдата»10.

Сухомлинов импонировал не только Николаю II, но и его супруге. Уже после отставки министра она писала царю: «Вчера видела Поливанова (преемника Сухомлинова.— А. А.). Он мне, откровенно говоря, никогда не нравился... Я предпочитала Сухом­линова. Хотя этот и умнее, но сомневаюсь, так же ли он пре­дан»11. Забегая вперед, отметим, что это противопоставление (или предпочтение) личной преданности уму стало главной отправной точкой политики царской четы и Распутина в годы войны и имело принципиальное значение. Как записал в своем дневнике 29 апре­ля 1915 г. (т. е. незадолго до отставки Сухомлинова) великий князь Андрей Владимирович, заключая беседу с ним, «государь

сказал, что он глубоко верит Сухомлинову, что это, безусловно, честный и порядочный человек». На вопрос князя, известно ли ца­рю, что против военного министра «ведется страшная кабала (в смысле кампания.— А. А.)-», последовал ответ: «Знаю и слиш­ком хорошо, но в обиду его не дам и скорее сам восстану за него, но его не тронут»1*.

Важным этапом в эволюции царизма по пути отказа от мини­стров традиционного типа (в смысле соответствия определенному уровню государственной ответственности и респектабельности) была замена в 1912 г. министра внутренних дел А. А. Макарова В. А. Маклаковым. Значение этого шага состояло в том, что именно Министерству внутренних дел, а не Совету министров принадле­жала решающая роль в определении курса внутренней политики.

Еще до этого царь намеревался сделать министром внутренних дел нижегородского губернатора А. Н. Хвостова (личность, в сво­ем роде легендарно-отрицательную), о котором подробно пойдет речь в связи с его назначением и деятельностью в качестве министра внутренних дел в 1915 г. Но в 1911 и 1912 гг. это назначение не состоялось из-за решительного протеста председате­ля Совета министров В. Н. Коковцова, указывавшего царю на оди­озность и полную профессиональную непригодность Хвостова. На этот раз царь уступил, но, когда всплыла кандидатура Мак­лакова, премьер потерпел полное поражение. От его доводов о полной некомпетентности Маклакова царь просто отмахнулся 13.

В выдвижении Маклакова сыграл значительную роль князь Мещерский, а также другие крайние правые силы. Но важно подчеркнуть, что новый министр был прежде всего личной кан­дидатурой Николая 11. На допросе в Чрезвычайной следственной комиссии Маклаков подчеркивал, и это соответствовало действи­тельности, что свой пост он получил «ввиду исключительного, боль­шого доверия к себе» царя и. Чем же было обусловлено это доверие? Маклаков демонстрировал себя человеком крайне право­го толка. Но приписывать его назначение главным образом или исключительно этому обстоятельству было бы неверно хотя бы по­тому, что других министров, кроме правых, в составе Совета мини­стров (особенно когда речь идет о министре внутренних дел) не было и быть не могло. Тот же Макаров, которого сменил Мак­лаков, был человеком крайних правых взглядов. Оба они, став членами Государственного совета, находились в одной крайней правой группе, бессменным лидером которой до самой смерти являлся П. Н. Дурново. Суть дела состояла не в том, что Мак­лаков был крайний правый, а в том, что он был правым в са­мом примитивном, и, если так можно выразиться, некомпе­тентном варианте. Именно примитивность политического мышле­ния Маклакова сделала его личной кандидатурой царя. Послед­ний увидел и почувствовал в нем человека, близкого себе по духу и уровню. Дилетантизм и полное отсутствие государ­ственных способностей стали тем аттестатом, который обеспечил Маклакову один из самых высших правительственных постов.

Родной брат В. А. Маклакова прозвал нового министра «госу­дарственным младенцем» (вариант — «государственный шалун»). Депутат IV Думы В. В. Дашкевич, уже в эмиграции вспоминая былое, писал: «А вот лицом хорошенькая горничная, да и по внут­реннему своему содержанию не выше, министр внутренних дел Маклаков»15. Эти оценки исходили из либерального лагеря. Но и коллеги Маклакова не питали иллюзий на его счет.

Политический единомышленник и софракционер Маклакова по Государственному совету П. П. Кобылинский, отвечая на воп­рос о впечатлении, которое произвел на него новый министр внут­ренних дел, сказал: «...по формуляру ему 40 лет, по внешнему виду не более 30, а когда раскроет рот — не более пяти». В отличие от автора этой характеристики многолетний чиновник Министерст­ва внутренних дел Н. П. Харламов, относившийся к Маклакову с симпатией и считавший его умным, обаятельным и симпатич­ным человеком, вынужден был все же признать, что, будучи «человеком правых, строго консервативных воззрений», Маклаков тем не менее «не был человеком серьезным», государственным деятелем, к нему недоброжелательно относились даже его товари­щи по кабинету |6. Харламов объяснял такое отношение завистью к головокружительной карьере 17, но на самом деле минист­ров просто раздражали глупость и дилетантизм их молодого коллеги.

А. Н. Наумов, сменивший Кривошеина на посту министра земледелия, считал Маклакова «вертлявым, говорливым субъ­ектом»10. Преемник Маклакова на посту министра внутренних дел Н. Б. Щербатов, отвечая на вопрос о том, какого он мне­ния о своем предшественнике, сослался на ответ, который он дал на тот же вопрос одному из министров сразу по назначении Маклакова. «...Есть предприятия,— заявил он,— от которых можно ждать 100—120% удачи; есть и такое предприятие, ко­торое может дать, заведомо можно сказать, 99% неудачи. Таким я считаю назначение на пост министра внутренних дел Макла­кова»19. Один из вице-директоров и директоров департамента полиции, К. Д. Кафафов, вспоминал о Маклакове весьма иро­нически: «Что касается Маклакова, то это был министр-лирик, у него не было никаких резолюций, кроме „неужели", „когда же“, „доколе это будет", „неужели нельзя принять меры" и т. д.» 20

Небезызвестный князь Андроников, подчеркивавший на допро­се, что Маклаков лично к нему хорошо относился, характеризовал его компетентность следующим образом: «Я думаю, ему было решительно все равно, какую бумагу ему подсунут... Ему было все равно: кричать петухом или в чехарду играть в Царском!»21

Сам Маклаков признавал: «Мое слабое место — юридические вопросы»22. Его показания в Чрезвычайной следственной комиссии производят самое жалкое впечатление 23.

Замена Коковцова на посту председателя Совета министров И. Л. Горемыкиным 30 января 1914 г.— последнее назначение того же рода, которое успел сделать царь до начала войны. Горемыкин, бюрократ с 50-летним стажем, успевший уже до этого

побывать и министром внутренних дел, и председателем Совета ми­нистров, был ярым реакционером и именно этому обязан своим вторичным назначением на пост главы правительства. В 1914 г. ему исполнилось 75 лет. Как и Маклаков, он был кандидатурой князя Мещерского.

Тем не менее Горемыкин все же отличался от своего молодого коллеги не только возрастом, но и навыками полувековой бюро­кратической школы, которая еще блюла те «государственные» под­ход и респектабельность, о которых говорилось выше. Следует также отметить непричастность Распутина к назначению Горемы­кина 24. Однако указанная реакционность и вдобавок некоторые личные качества (презрение ко всякого рода общественности, уп­рямство и ограниченность, помноженные на старческое безразли­чие, искушенность по части учета придворных интриг и течений и т. д.) легко превратили Горемыкина из официального премьера в личного слугу царя, что позже и произошло. Характеризуя много лет спустя Горемыкина, который по поводу своего назна­чения говорил, что напоминает «старую енотовую шубу, которая давно уложена в сундук и засыпана нафталином», и потому недоумевал, зачем он понадобился 25, известный кадетский право­вед и публицист писал: «Русская бюрократия выносила наверх людей двух основных типов. Одни выплывали потому, что умели плавать, другие— в силу легкости захваченного ими в плавание груза. Все их внимание было устремлено наверх, к лицу монарха, и не с тем, чтобы вести его к поставленным ими государственным целям, а с тем, чтобы в минуту, когда бывшие у власти люди более крупного калибра начинали его утомлять своей величиной, он вспоминал о них и инстинктивно чувствовал в них людей более сговорчивых и менее утомительных, ибо легковесных и гибких. У людей этого второго типа был служебный формуляр вместо служебной биографии, видимая политическая роль вместо полити­ческих убеждений, чутье обстановки вместо знания государствен­ного дела. Таков был и Горемыкин». Он был «неглупым челове­ком... весьма себе на уме и по-своему умелым». Но «деловой его багаж состоял только из навыков и рутины петербургской казенной службы с добавлением недюжинной подвижности и очень тонкого чутья» 26.