Чтение онлайн

«Министерская чехарда»

Последняя запись, сделанная Яхонтовым, гласит: «16 сентяб­ря 1915 года состоялось в царской ставке заседание Совета ми­нистров в высочайшем присутствии. У меня со слов И. Л. Го­ремыкина написано: „Все получили нахлобучку от государя импе­ратора за августовское письмо и за поведение во время августов­ского кризиса"»86.

Письмо, о котором идет речь, было написано 21 августа, т. е. на другой день после заседания Совета министров в Царском Селе, и подписано восемью министрами: Харитоновым, Криво- шеиным, Сазоновым, Барком, Щербатовым, Самариным, Игнатье­вым и Шаховским 87. Автором его, по-видимому, являлся Самарин.

В письме вновь повторялась просьба оставить на своем посту Ни­колая Николаевича и указывалось на «коренное разномыслие» между подписавшими и председателем Совета министров, недо­пустимое во всякое время, а «в настоящие дни гибельное. Находясь в таких условиях, мы теряем веру в возможность с сознанием пользы служить Вам и родине»

15 сентября по приказанию царя, переданному Горемыкиным, министры выехали в ставку. Горемыкин уехал днем раньше. Ми­нистры, как показывал Поливанов, были поражены не только тем, что их никто не встретил, но в особенности тем, что даже не было известно, когда их примут. Экипажей не подали, зав­тракали в грязном вокзальном буфете. «Обстановка была не­приятная». Добравшись до места, министры узнали, что их не хотят пригласить обедать. Только позже по настоянию Фредерикса их все-таки позвали к столу. Заседание состоялось перед обедом. Оно началось с резкого выговора царя, который «совершенно не понимает, как министры, зная, что его воля о принятии ко­мандования непреклонна», тем не менее «позволили себе» напи­сать это письмо. Затем последовал ряд длинных речей, в которых министры указывали «на необходимость держаться в контакте с общественностью... а Горемыкин... отвечал, что это чепуха, что министр не понимает, что говорит, или* что это не отвечает делу, потому что это в воле его величества». Закончилось заседание словами царя: «Так как мы ни до чего договориться не можем, то я приеду в Царское Село и этот вопрос разрублю».

По оценке Поливанова, заседание было «историческим» — «дало окончательный толчок мысли монарха идти в сторону от страны. Заседание окончательно укрепило Горемыкина». Через несколько дней царь действительно приехал в свою резиденцию. Началось «последовательное увольнение министров, прогрессивно взиравших на события в государстве». Сперва увольняли по два в неделю, потом по одному, положение Горемыкина все более крепло, «и для нас не было тайной, что он ездил в Царское Село получать указания от Александры Федоровны» 89.

3 целом , верный рассказ Поливанова нуждается, однако, в уточнениях. Сразу, а именно 26 сентября было уволено только два министра — Самарин и Щербатов. Спустя ровно месяц уво­лили Кривошеина. Четвертым министром, которому дали отставку в том же, 1915 г., был министр путей сообщения С. В. Рухлов, но его увольнение не стоит ни в какой связи с письмом и оппо­зицией министров: Рухлов, как и Хвостов,— крайний реакционер, поддерживавший Горемыкина; отставка его была вынужден­ной — транспорт находился в критическом состоянии, а министр оказался полностью неспособным руководить им. Что же касается остальных министров, то их судьба сложилась следующим обра­зом: Харитонов умер в 1916 г. на своем посту государственного контролера, Шаховской, Барк и Григорович оставались минист­рами вплоть до Февральской революции. Игнатьев был уволен незадолго до нее — в конце декабря 1916 г. Остальные два ми-

нистра — Сазонов и Поливанов — лишились своих постов — пер­вый в июле, второй в марте 1916 г. Не так просто обстояло дело и с Горемыкиным, как считал Поливанов.

Тем не менее, повторяем, его основной вывод — после 16 сен­тября «оппозиционный» Совет министров был фактически ликви­дирован и заменен совершенно иным — верный. Увольнение Са­зонова задержалось потому, что за него горой стояли «союзники», и с ходу царь на его отставку не решился. Поливанов был еще нужен, поскольку под его руководством разрабатывались и осу­ществлялись меры по ликвидации нехватки военного снабжения. Как только задача была решена, Поливанова уволили. «Оппозиция» Григоровича оказалась настолько умеренной и гиб­кой, чтр не внушала опасений даже Александре Федоровне. Что же касается Шаховского и Барка, то это были ставленники Распутина и их подписи под письмом были им великодушно прощены. Игнатьев же — явный «оппозиционер» — оставался на своем посту благодаря личной симпатии к нему царя, которой, однако, до конца не хватило.

Из переписки царской четы видно, что решение «разогнать» министров созрело у них значительно раньше 16 сентября. В этом их активно поддерживал и Горемыкин. 28 августа царица со­общала царю о том, что «старик» рекомендует в министры внутренних дел Нейдгарта. «И я тоже полагаю,— добавляла она,— что он был бы не плох». «Щербатов — ничтожество»,— читаем мы в письме от 3 сентября. Хорошо бы от него скорей отделаться. «Вот тебе, дружок, список имен... которые могли быть кандидатами на место Самарина... Он должен быть уволен»,— писала царица в ставку 7 сентября. Спустя два дня Александра Федоровна снова возмущается Самариным и Щербатовым и заключает: «Разгони всех, назначь Горемыкину новых министров, и бог благословит тебя и их работу».

Супруг полностью разделял настроение своей жены. «Поведе­ние некоторых министров,— вторил он ей в письме от 9 сентяб­ря,— продолжает изумлять меня! После всего, что я им говорил на знаменитом вечернем заседании (20 августа.— А. А.), я полагал, что они поняли меня... Что ж, тем хуже для них!» Спустя два дня он пишет: «Я, пожалуй, найду возможность слетать в Ц[ар- ское] С [ело]. Ведь тут столько дела — эти смены министров и укрепление позиции старика».

«Старик» очень наседал на императрицу в отношении Са­зонова. «Сазонов,— писала она 6 сентября явно со слов Горе­мыкина,— больше всех кричит, волнует всех... это ведь неслы­ханная вещь... Я это называю забастовкой министров». На другой день — тот же мотив: Сазонов стал «совершенно невозможным: потерял голову, волнуется и кричит на Горемыкина». Примерно также императрица и Горемыкин реагировали на поведение Кри- вошеина. В этом же письме она, советуя поскорее убрать Самарина и Кривошеина, поясняла: «Последний сильно не нравится старику, он виляет — и левйй и правый — и возбужден невыразимо».

В том же духе царица продолжала писать и дальше, пока не получила письмо от Николая II от 17 сентября, в котором он сообщал: «Вчерашнее заседание (Совета министров,— А. Л.)ясно показало мне, что некоторые из министров не желают работать со старым Гор [емыкиным], несмотря на мое строгое слово, обращенное к ним, поэтому по моем возвращении должны про­изойти перемены»90. И действительно, Самарин и Щербатов были уволены ровно через неделю после возвращения царя в Царское Село.

В отношении Горемыкина царская чета пребывала некоторое время в состоянии растерянности, не зная как поступить — оста­вить на своем посту или заменить другим человеком. Поначалу Александра Федоровна склонялась к мысли об отставке. Кого взять вместо Горемыкина? — вопрошала она в письме от 24 ав­густа. Он не может оставаться, потому что против него и ми­нистры, и Дума. В то же время царица не допускала мысли, чтобы отставка Горемыкина выглядела как уступка Думе и «об­ществу». «Только не сменяй старика сейчас,— писала она 29 ав­густа,— позже можешь, когда тебе только заблагорассудится. Горемыкин, а также Андроников] и Хвостов [А. Н.] согласны с тем, что это значило бы играть им в руку». «Намерен ли держать его (Горемыкина.— А. А.) самого?» — спрашивала она снова 7 сентября. Но уже на другой день царица ставила вопрос нес­колько иначе: «Великолепно было бы выгнать некоторых из них (министров.— А. А.) и оставить старика... обдумай это, пожа­луйста». Царь тоже колебался. «Трудно уволить его, не выбрав кого-нибудь на его место,— телеграфировал он жене 8 сентября.— Не может ли старик дать тебе список для выбора, а ты перешлешь его мне?»

Мысль о необходимости отставки «старика» в то время, как мы видим, преобладала, но окончательного решения принято не было. «Все желают твердого правительства,— отвечала Александ­ра Федоровна мужу на его телеграмму спустя два дня,— так что после ухода старика выгони остальных и назначь решительных людей». В то же время Николай II пишет ей 11 сентября: «Ведь тут столько дела1.. Старый Фред [ерике] отлично эго понимает и уговаривает меня держаться Гор [емыкина], что очень мило с его стороны».

Дело, как водится, решил Распутин, возвратившись из род­ного Покровского. Сначала, правда, он тоже испытывал известные колебания. «Наш Друг велел мне ждать со стариком, пока Он не увидит дяди Хвостова — какое впечатление тот на него произве­дет,— сообщает царица в ставку 10 ноября.— Ему очень жалко милого старика, говорит, что он такой праведник. Но Он боится, что Дума его ошикает, и тогда ты будешь в ужасном положении». Дядя Хвостова — это известный нам А. А. Хвостов, которого Распутин хотел посмотреть с точки зрения его пригодности как кандидата на место Горемыкина. «В городе опять ужасно ворчат на милого старого Горемыкина. Прямо отчаяние! — пишет ца-