Чтение онлайн

Оказалось, однако, что увольнения одного министра недоста­точно. Пришлось уволить еще и министра юстиции Макарова, отказавшегося, в свою очередь, прекратить дело Мануйлова (а также и Сухомлинова). Получив два соответствующих «высочай­ших повеления», изложенных в «высочайшей телеграмме», Мака­ров по делу Мануйлова написал специальную «всеподданнейшую записку», в которой просил не приводить в исполнение высочай­шего повеления о Манасевиче до его, министра, личного доклада царю. Ответа на эту записку, показывал на допросе Макаров, он не получил, а по приезде царя из ставки «был уволен, так и не получив ответа»181. Вместо него министром юстиции был назначен прямой ставленник Распутина М. А. Добровольский.

Крайне неохотно, упираясь и виляя, Штюрмер на допросе был вынужден признать, что о прекращении дела Мануйлова «хлопотали» Распутин, Вырубова и царица |82. Заступился за Мануйлова и «владыка»18'’.

Распутин, как показывал Мануйлов, прямо сказал ему: «Дело твое нельзя рассматривать, потому что начнется страшный шум в печати; я сказал царице, и она написала сама министру юстиции письмо». А когда это не помогло, то царица (об этом тоже сообщил Мануйлову Распутин) послала телеграмму царю о том, что «дела не будет»184.

Только после смерти Распутина новый министр юстиции уго­ворил императора дать согласие судить Манасевича. Суд состоял­ся 13—18 февраля 1917 г. Петроградский окружной суд признал Мануйлова виновным в мошенничестве и приговорил к полутора годам тюремного заключения. К сентябрю 1916 г. у Мануйлова на текущем счету в «Лионском кредите» имелось 260 тыс. руб., в Русско-Азиатском банке на онкольном счету— 150 тыс. руб. при долге в 198 тыс. руб. Дома было обнаружено 33 тыс. руб. наличными и на 25 тыс. руб. векселей. Все эти деньги Манасевич «заработал» в конце 1915 — начале 1916 г.185

Карьера Штюрмера кончилась после знаменитой речи Милюко­ва в Думе 1 ноября 1916 г. 10 ноября он был уволен, и его место занял А. Ф. Трепов. 6 января 1917 г. экс-премьер обратился с

письмом к царю, в котором писал: «Теперь на меня обрушился новый удар, и такой, который меня сразил. Я исключен на 1917 г. из списка присутствующих членов Государственного совета». На этом основании группа ярославских дворян собирается воз­будить вопрос об исключении его, Штюрмера, из списка ярослав­ского дворянства, «и того же можно ожидать в Твери». Поэтому он просит перевести его в действительные члены Совета. Вакансии есТь: умер Ермолов и отставлен Голубев. На этом письме Николай II наложил резолюцию, обращенную к председателю Государственного совета Щегловитову: «Я его приму на днях; постарайтесь его поуспокоить».

Но Штюрмер никак не мог успокоиться. 29 января он обра­щается к царю с новым письмом, но со старой просьбой: «Ваше императорское величество! Если Ваше благоволение к моей службе осталось неизменным, примите благосклонно мое всеподданнейшее ходатайство о назначении меня (в Государственный совет.— А. А.) на место барона Корфа»186.

За неделю до революции этот злобный и жалкий рамолик был озабочен только своими делами — настоящий рекордсмен бесчестия и ничтожности |87.

Про-то-Попка знает, про-то-Попка ведает

Рефрен широко ходившего мятлевского стихотворения о А. Д. Протопопове не только свидетельствовал о презрении современников к последнему царскому министру внутренних дел, но удивительно верно передавал главную суть этой «государ­ственной» личности. В отличие от описанных выше двух импозант­ных предшественников у Протопопова было другое амплуа.

Какой-то причудливый симбиоз грандиозного Хлестакова и коварного, беспринципного иезуита 18”, слабовольного, трусли­вого болтуна и целеустремленного интригана, мягкого, подат­ливого влияниям человека и оголтелого карьериста, удерживаю­щего свои позиции любыми средствами. Последнее превалиро­вало. Непомерное тщеславие маленького человека — вот, пожалуй, та формула, которая полнее всего выражает сущность Протопопова.

Вначале он собирался, видимо, сделать военную карьеру. После кадетского корпуса окончил Николаевское кавалерийское училище и в 1885 г. в возрасте 19 лет стал корнетом лейб- гвардейского конногренадерского полка, одного из самых приви­легированных гвардейских полков. Однако военная служба почему-то не пошла, и был избран другой путь. В молодости, как уверял Протопопов, он был вынужден давать уроки по 50 коп. за урок. Однако, если и существовал такой период в его жизни, он длился недолго. В Корсунском уезде Симбирской губернии он унаследовал от своего дяди генерала Н. Д. Селиверстова, бывшего в свое время командиром корпуса жандармов, крупное имение с суконной фабрикой. Это наследство и послужило трамп­лином к дальнейшей карьере Протопопова.

С 1905 г. Протопопов становится членом Корсунского уездного и Симбирского губернских земств. В 1912 г. избирается корсун- ским уездным предводителем дворянства, а в феврале 1916 г.— губернским (Симбирской губернии). В 1907 г. его избирают от той же губернии в III думу, а в 1912 г.— в IV. В Думе Прото­попов вошел во фракцию октябристов и после ее раскола во фракцию земцев-октябристов. В 1914 г. он становится товарищем председателя Государственной думы.

Война превратила суконную мануфактуру Протопопова из заведения, ранее находившегося (как и имение) под админист­ративной опекой, в весьма прибыльное предприятие, сделавшее ее владельца миллионером 18" и, кроме того, обеспечившее ему видные позиции в промышленно-финансовом мире. Суконные фабриканты, металлозаводчики, банки, учитывая положение, занимаемое Протопоповым в Думе, активную защиту им интере­сов крупной буржуазии в думской комиссии по рабочему вопросу при обсуждении страховых законопроектов, его широкие связи в петербургском чиновничьем мире и придворных кругах, высокую коммуникабельность, внешний лоск, знание языков и пр., избрали его в 1916 г. председателем Совета съездов металлургической промышленности и Суконного комитета, а также кандидатом в председатели Совета съездов промышленности и торговли 190.

Все и вся знавший Белецкий утверждал, что до своего избра­ния в Думу Протопопов у себя в уезде и губернии «состоял в рядах консервативных кругов местного дворянства» и вел «настойчивую борьбу» с рабочим движением на собственной фабрике. В октябриста Протопопов перекрасился из политичес­кого расчета, но в какой-то мере промахнулся. В наказание за это «отступничество» с ним проделали следующую «воспи­тательную» операцию: как предводителя дворянства произвели в чин действительного статского советника, но без пожалования в звание камергера, как это обычно делалось, что автоматически лишало его придворного звания камер-юнкера.

Урок пошел впрок, и Протопопов стал делать все, чтобы за­служить расположение «верхов» и правительства. Так, например, он оказал сильную поддержку Сухомлинову при обсуждении в Думе нового устава по воинской повинности. Военный министр высоко оценил его услуги и доложил о них царю, в результате чего Протопопов был высочайше пожалован золотым портсигаром с бриллиантовым вензелем Николая II — случай беспрецедентный в отношениях между двором и Думой. «С этого времени,— свидетельствовал Белецкий,— Протопопов всецело перешел на сторону правительства». В частности, он начал систематически помогать при проведении соответствующих законопроектов не только Сухомлинову, но и Шаховскому и особенно генералу Шуваеву, возглавлявшему интендантство, взяв на себя посред­нические функции между ним и суконным синдикатом 19‘.