Чтение онлайн

И еще вспомнилось, как наставлял его опытный фотомастер в салоне, где ему распечатывали на компьютере снимки, сделанные им в городе.

— А свой город, Никита Аверьянович, вы почему-то не любите. Совсем не любите, скажу я вам, — говорил он, неспешно просматривая его первую неумелую фотопродукцию.

— Город? Так я же тут родился… Но…

— То-то и оно, что «но»! Посмотрите, как все холодно, бесстрастно, без изюминки, без души… А фотохудожник — не бездушный фиксатор того, что встретилось на пути. Он — художник! А раз художник — ищи свое видение, открывай в этом мире свой собственный мир. В каждом виде, объекте, лице. А не нашел — нечего и фиксировать. Ведь и без тебя все знают, что дом — это Дом, а дерево — это дерево. За хорошим снимком, батенька, побегаешь не раз и не два. Дождешься нужного освещения, неба, собственного настроения. Одно небо можно снимать всю жизнь, такое оно разнообразное и интересное для воображения и пытливого глаза. А хороший пейзаж — тут и побегаешь, и поползаешь… и все равно можешь не угадать.

«Вот как я сегодня, — подумал Свистунов, посмеиваясь над самим собой. — И побегал, и поползал… И, может, наконец-то угадал».

Попив чаю (теперь у него была собственная портативная газовая плитка), Никита Аверьянович вернулся к забытому руководству и как-то совсем случайно уронил взгляд за окошко. А там, как всегда: черная земля, куст смородины, яблоня… И две бочки. Опять две! И две Ирины Филипповны. Или это к соседке пришла ее подружка-близняшка?

Сначала хотелось выйти, поговорить, особенно о бочках, но, раздумав, он вернулся к чтению, а затем вообще лег и уснул. Как ему и хотелось, приснился соловей. Все-таки с золотыми крылышками и серебряной грудкой. Ну не может, никак не может птица с таким замечательным голосом походить на какого-то воробья!

Хорошо, однако, быть пенсионером, подумал однажды Свистунов, блаженствуя в своем огороде. И что это старики все охают да ахают, когда речь заходит об этих садах? В автобусе только и слышишь: семена, удобрения дорогие, саженцы продают втридорога, транспортные расходы — тоже не шутка. А об организме хоть и не заговаривай: остеохондроз, радикулит, опущение почек. И все от этих чертовых соток!

Может, так оно и есть, сочувствовал Никита Аверьянович. Однако посмотрите, как ломятся в автобус при посадке, как, вывалившись из него, чуть не бегом устремляются к своим злосчастным участкам. Все с рюкзачками, мало того — с тележками. Что-то привозят, что-то увозят, никто праздно не вальяжничает. Все скорей, скорей!.. А зачем, куда?

Конечно, ему с ними равняться не резон. Он хоть тоже пенсионер, но годочки-то не те. На нем, как авторитетно утверждает жена, еще пахать можно. Можно и нужно, чтобы с потом вся дурь вышла. Это она о нем так смолоду — балабол, мол, простодыра, свистун, скоморох. И все, что он говорит или делает — сплошной дебилизм и дурость.

Сразу ясно: не видела она его в работе. А что касается души, сердца, так бездушному человеку до чужой души дела нет. О ней он как-то не подозревает. Отсюда такое озлобление и неприятие тех, кто живет и чувствует иначе, кто не похож на него.

Душевных людей, как он давно заметил, все почему-то считают слабыми и никчемными. Часто пытаются сломать и затоптать, чтоб не мозолили глаза, не напоминали об их собственной неполноценности. Иные и ломаются, отчего и теряют себя, потому что стать такими «как все» все равно не могут. Другие пересиливают подобные поползновения, гнутся, но стоят. Как та лоза на ветру. И только очень редкие удостаиваются уважения и признания.

От этих мыслей Никите Аверьяновичу стало так грустно, что блаженство его как-то скукожилось и поувяло. Чтобы отвлечься от них, он решил пройтись по улочкам товарищества, взял фотоаппарат и пошел.

Пошел — и правильно сделал, потому что свою садово-огородную «Ягодку» он путем еще и не видел. А тут было что посмотреть. Разговор не о домиках — все они были одинаково маленькие и невзрачные, — а о том, что находилось вокруг них. Прежде всего, почти везде были цветы. Иной раз они занимали добрую четверть участка. Одни уже цвели, другие выбросили бутоны, третьи только набирали рост. Это ж — на все лето, а то и до самого снега — такая красота! Вот когда она развернется во всю свою силу, он придет ее снимать.

И насаждения у всех были разные, побогаче чем у его тети Дуси. Не только яблони, но и груши, не только крыжовник, но и вишня. А в одном саду что-то вьющееся на шпалерах, через загородку не разглядеть. Неужто виноград?

Приглядевшись, заметил, что и домики все-таки кое в чем разные. Одни дощатые, с простыми окошками, даже с плоской крышей, как кавказские сакли. Другие бревенчатые, с резными карнизами и фронтончиками, с мудреным деревянным кружевом вокруг единственного окна. Единственного, но зато какого!

Эти сады, видимо, возникли в ту эпоху, когда все строго лимитировалось. И площадь участка, и величина жилого строения, и даже туалет. О банях и не мечтай, будто работа на земле сама тебя и выпарит лучше деревенской парной. Контролировалось строго: шаг влево, шаг вправо… — можешь и участок потерять. А терять не хотелось.

Только на возвышении, у подножья покрытого лесом холма, строилось сразу несколько больших современных домов. Как в старом городе — первый этаж каменный, второй из звонкого соснового бруса. Что и говорить, приятно жить будет. Однако в какие финансы это выльется? И захочется ли кому после таких уютных хором ковыряться в грязной земле?..

В одном из проулков внимание Никиты Аверьяновича привлек чей-то отчаянный то ли визг, то ли плач. Поспешая на помощь, он еще издали увидел возле очередного дома высокий шест со скворечней наверху. Вокруг нее рассерженным птичьем роем вились стрекочущие скворцы. С чего это они, удивился он. Но вскоре все понял: на шесте рядом со скворечней крепко вцепившись когтями в древесину, висел большой пятнистый кот. Видно, задумал негодник полакомиться скворчатами, но не тут-то было. Родители скворчат не стерпели такой наглости и ринулись в бой. Они пикировали на него, как истребители Покрышкина, клевали его в спину, в голову и все целились в глаза. Пока они были двое, кот еще уворачивался и отбивался, но когда им на помощь — эскадрилья за эскадрильей! — слетелись скворцы со всего сада, коту-хулигану пришлось очень худо.

Дело осложнялось тем, что все кошки легко и быстро взбираются на любое дерево или деревянный столб. Особенно когда удирают от собак. А вот обратный ход для них — проблема. Спускаться, пятясь назад, они не умеют, и часто хозяину приходится искать лестницу, чтобы снять их и вернуть на землю. До очередного случая.

Вот и этот кот оказался в таком же положении: туда, услышав писк птенцов, взлетел одним махом, а вот обратно — никак. Тем более что никаких сучьев на шесте нет, зацепиться не за что, хозяина дома тоже нет, никто с лестницей не прибежит. Поневоле завизжишь или заплачешь.

Какое-то время он терпел, но когда скворцы начали клевать уже и лапы, особенно задние, опорные, он понял, что обречен. Точнее — будет обречен, если не пересилит страх и не начнет каким-то образом спускаться.

Стараясь не обращать внимания на летящую во все стороны шерсть, на струящуюся по морде кровь, на все новые и новые дырки в шкурке, он стал осваивать самые простые приемы кошачьего альпинизма. Сначала он, выгибая спинку колесом, подтягивал вниз передние лапы, повисая на их когтях, выпрямляясь вдоль шеста, и уж затем опускал нижние — для упора. Потом все заново: передние лапы, выгиб, провис, задние. Но как это медленно! Пока он этак доберется до земли, эти проклятые скворцы вообще оставят его без шкуры!…