Чтение онлайн

– Вот здесь я ношу свои мысли.
– Абу Халиб отдал кинжал этериарху. Тот, подзадержав у себя в руках, передал кинжал Льву.

– Затейная вещица, - хмыкнул василевс.

– Слепой мастер, наверное, делал, - прошептал Гуннар.

– Ты его знаешь?
– удивился Абу Халиб.

Гуннар пожал плечами:

– Самое хитрое оружие обычно делают слепые мастера.

– Откуда кинжал?
– проговорил Лев.

– Из Антиохии, государь.

– Прочти, что на нем написано.

– По-арабски?

– Переведи сразу на язык ромеев.

– Здесь высечена только одна строка. Я прочту все целиком:

"Если в мире однажды заговорят

Все вещи, одна за другою подряд.

Не узнаешь ты больше, чем знать раньше мог,

Все солгут, скажет правду только клинок.

Соврет саксаул, потому что коряв,

Халат - потому что потерт и дыряв,

Ковер - потому что красив и богат,

Но скажет правду булат.

Кубок соврет - он выпит до дна,

Кувшин - потому что в нем много вина,

Обманет пустой и тугой кошелек,

Но скажет правду клинок".

– Теперь скажи это по-армянски.
– Отец Льва был армянин.

Абу Халиб перевел. Стихи остались стихами.

– Теперь на языке моих варягов.

Абу Халиб сказал, причем так, как принято у скандинавских скальдов, слово в стихах заменялось двумя-тремя: например, "кошелек" он назвал "желудок для золотых лепешек", а "кубок" - "кошелек вина"...

По варягам было видно: перевод им понравился.

– Похоже, что ты не шпион, прикидывающийся поэтом, а поэт, прикидывающийся шпионом, - сказал Лев.

Половина свечей погасла от хохота (василевс пошутил!)...

– Я куплю... эти стихи.
– Лев покачивал кинжал, держа его пальцами за самый конец клинка.

– Я был бы счастлив подарить...
– хрипнул перс.

Лев недоуменно поднял глаза на этериарха.

– Василевс сказал: куплю, - твердо и тихо изрек тот.

– Цену назначит Мраморная Рука, - добавил Лев и повернулся к выходу. Этериарх - за ним, сопроводить до постов первого пояса внутренней стражи.

Еще одно происшествие той же ночи

Украли статую с ипподрома. Это случалось то каждый месяц, то вдруг следовал перерыв на полгода, даже на год, и опять начинали таскать, даже чаще прежнего. Статуи находили всегда: они были очень большие, а в Городе было много платных глаз. Воры были не так заметны, как статуи, выследить их было труднее, и отчаянные ночные кражи продолжались.

Полнеющий краснолицый начальник Города - эпарх - привык к этим пропажам. "Вор, стремящийся украсть солнце... Может быть, его сын будет великим полководцем?" - шутил эпарх. "Хуже, если бы воровали живых людей, но столь же высоких", - глубокомысленно ронял он на пиру. "Смотрите, как бы они не украли Золотой Рог", - издевался он над городской стражей.

Но временами собственные шутки переставали веселить эпарха. Ипподром - в самом центре города, возле дворца и святой Софии. "Хватайте всех, кто вчера надорвал себе живот!" - кричал ополоумевший эпарх. Он становился мрачным. Говорил, что надо приковывать на ночь к каждой статуе по три человека из стражи. Грозился сам спать на ипподроме.

Потом статую находили, ставили на место. Являлся эпарх. Задрав голову, тяжело дыша, смотрел на бронзовое лицо, спрашивал: "Ну, будешь еще бегать, порождение Гомера?", подходил поближе и тихо говорил: "Чушка бронзовая. На что тебя переплавить?" Напугав так произведение античного искусства, он уходил.

В эту ночь с ипподрома унесли Елену Прекрасную из зеленого эфесского мрамора. "Все течет, как говорил Гераклит, земляк этой статуи", проворчал эпарх. Согласно его приказу о таких случаях ему сразу же докладывали. "Почему они никогда не унесут Гермеса - покровителя воров?" Но в голосе эпарха не было ни ехидства, ни философической усмешки. Он был осунувшийся и скучный. "Запереть вход в гавань!
– заорал он свистящим со сна голосом.
– Запереть до тех пор, пока не найдется эта мраморная языческая девка!" Теперь он повеселел, на лице выступил румянец.

Это была шальная выходка: Золотой Рог запирался только в случае военной опасности. Зачем нагонять страху на Город? Вряд ли, если принять меры, статуя могла бы незаметно уплыть на корабле. Дикая шутка - запереть залив. Купцы будут протестовать. Конечно, быстрее донесут на воров, если что узнают. И никто не решится купить краденую. Но все-таки... никого не выпускать! И не впускать...

Эпарх уже хотел крикнуть слугам, чтобы вернули стражника, который помчался с приказом эпарха. Но... крякнул, потер раскрасневшуюся шею и широкими шагами отправился в свою роскошную постель. До завтра.

Пусть пока поволнуются, запертые.

Он спал сладко, с удовольствием.

Из Галаты потянулись вслед за лодками цепи - к башне морской стены Константинополя. Говорят, нельзя видеть след корабля в воде - здесь он был виден, железный. Цепи протянулись, хрустнули замки в каменной утробе башни. Золотой Рог был отрезан от Босфора.

Кто бы мог подумать, что уже завтра в Городе заговорят о поступке эпарха как о чудесном предвидении...

О предположениях

1. То, что случилось сегодня, не может повториться завтра.

2. Когда сегодня станет вчера, ты поймешь его иначе.

3. То, что случится завтра, начинается сегодня.

4. Не спрашивай у завтра, где оно было вчера.

Ночные бдения

Абу Халиба оставили во дворце до утра. Его отвели спать в служебное помещение, которое находилось девятью ступенями ниже первого этажа и под хорошим присмотром. Утром этериарх должен был пойти с Абу Халибом к Мраморной Руке. Та назначит цену за кинжал, Абу Халибу выдадут деньги и отпустят на все четыре стороны. Так можно было предполагать. Абу Халиб погасил свечу, он лежал на скамье и не спал.

Абу Халиб не мог думать ни о чем, кроме событий этой ночи. Только что он пережил ряд превращений.

Из путешественника стал арестованным. Затем из одной опасности - быть заключенным по подозрению в темницу, перешел во власть другой опасности быть зарезанным. Но, не сходя с места, а только повалившись на пол, попал с допроса у этериарха на аудиенцию к василевсу. И тут превратился из шпиона в поэта. Что сделалось с ним дальше? Он уже как будто не арестованный. Но еще не свободный. Из поэта он превратился... в торговца! Да, он теперь торговец редким оружием. Наверное, если бы кто-то явился с такой именно целью ко дворцу, то его поместили бы - если бы впустили вообще - в эту же комнату. И он пребывал бы под присмотром до окончания торга.