Чтение онлайн

 - Это я, — почти беззвучно прошептал дед Зимарь, и глаза его наполнились слезами. — Это я… С тех пор, как твои умруны меня по голове шестоперами отходили три дни назад, мне сны начали сниться… странные… страшные… будто все кругом горит, везде убитые, а я по лесу бегу и кого–то к себе прижимаю… а потом вижу — я уже на берегу огромной реки… и мальчик маленький со мной… в кафтанчике синеньком с золотыми позументами… на реке шторм… я сажаю мальчика в лодку, отталкиваю корягой… лодку подхватывает волна… сзади раздается треск, я поворачиваюсь, взмахиваю корягой… и всё… а потом, как со стороны вижу: лужа крови на земле стоит… а в ней — я сам … И лицо у меня белое–белое…

 Агафон не видел больше ни товарищей по несчастью, ни брезгливо скривившегося Костея, ни роскошного зала с его золотом, зеркалами, красным деревом и малахитовыми колоннами — места его последнего противостояния с колдуном… Он глядел, как будто в первые видел, и не мог оторвать взгляда от плачущего на полу у кафедры старика, словно хотел запомнить его на всю жизнь, впитать его, впечатать его образ в самые дальние уголки своей бесшабашной неприкаянной души, чтобы жить им, дышать им, любить им, радоваться и гордиться…

 - Дедушка… — едва шевеля занемевшими вдруг губами, промолвил Агафон. — Ты — мой дедушка…

 - Внучек… Агафон… — ослепнув от слез, счастливо улыбнулся дед Зимарь. — А ведь родители твои тебя Светозаром назвали… ты не помнишь, наверное…

 - Нет… — затряс головой, словно отгоняя морок, чародей. — А ведь у батьки Акима… у мельника… этот кафтанчик до сих пор на чердаке в сундуке припрятан… синий… и золотые узоры на нем… только золото за годы потемнело… и моль его поела чуток… на плече на левом… а так — всё как новый…

 - Внучек… — не слыша ни единого слова, повторял, как зачарованный, старик. — Внучек мой… внучек нашелся… зайчонок мой…

 - Я вспомнил, вспомнил!.. Когда–то давно… не помню, кто… носил меня на плечах и называл зайчонком!.. Я помню!.. и там еще были елки!.. громадные!.. и… и… и еще елки!..

 - Зайчонок мой…

 - Ну, хватит! — злобно рявкнул колдун, и волшебный хрустальный момент рассыпался с испуганным звоном, словно воздушное ожерелье из серебряных колокольчиков — праздничное украшение сабрумаев. — Развели тут… сопли! Ах–ах!.. Дедушка–бабушка!.. зайка–попрыгайка!.. Я сейчас расплачусь!

 - Ты не смеешь… — жилы на шее юного мага вздулись, словно он тщился поднять нечто невидимое, но очень большое и тяжелое, что давило его, душило и терзало, но теперь, наконец, настал предел его терпению и слабости, и дальше не могло быть ничего, только освобождение от этого удушающего, лишающего сил и воли, ужаса, или смерть. — Ты не смеешь… не смеешь… не смеешь…

 Камень на груди Костея заиграл алым, колдун встрепенулся, с изумлением обвел злобно пылающим оком исполинские окна аудиториума в поисках нежданного противника, но удара из раздавленной, побежденной кучки пленных он не ждал.

 Рука Агафона медленно поднялась, как в густом сиропе, и из пальцев его вырвались тонкие красные лучи.

 Они сошлись на старом колдуне.

 Невидимая длань приподняла вдруг его над полом на несколько метров, крутанула, перевернула в воздухе, словно ловкий дирижер военного оркестра — свой жезл, и швырнула на стену за кафедрой.

 Лицо молодого мага налилось кровью, стиснутые зубы скрипнули, голова подалась вперед — и вот уже вторая рука обрела свободу.

 Сквозь сведенные от напряжения зубы с шипением вырвались незнакомые слова, и десять горящих огнем лучей вонзились в полированное дерево кафедры.

 Она исчезла в туче шурупов и багровых опилок.

 Но тут пришел в себя и определил источник угрозы и Костей.

 - Ах, так!.. — прорычал он. — Ну, держись, молокосос!

 Воздух потемнел, словно перед грозой, кроваво–красной каплей вспыхнул Камень Силы, и из всех углов аудиториума вырвались и устремились трем пленным у стены ослепительно–желтые молнии.

 Симеон и Граненыч зажмурились, но даже сквозь смеженные веки пробилась красно–желтая вспышка, когда молнии налетели на багровый щит и разбились об него на тысячи яростно шипящих и завывающих, но безвредных искр.

 - Ах, так!!!..

 На Костея было страшно смотреть.

 - Ну, берегись, Морозово отродье… — взбешенно прохрипел он, и на его пленников пахнуло холодом, склепом и тленом. — Ну, берегитесь…

 Камень на груди колдуна зловеще заиграл, запульсировал, заколотился, словно живое сердце при страшной опасности, и весь цвет устремился в одну его точку — в самом центре, туда, где сходились его грани…

 В Фокус Силы.

 - К–кабуча… — неистово прошипел Агафон, взмахнул руками и забормотал заклинания, спешно сооружая новый щит из переплетения слов и пунцовых линий.

 Но он не поставил бы и дырявого лаптя против всего дворца царя Симеона, что эта преграда выдержит натиск чистой дикой магии, которую с секунды на секунду готовился метнуть в них Костей.

 Как бы ни был хорош маг, Камень Силы оставался Камнем Силы, даже будучи едва розовым.

 Это знал инстинктивно даже такой чародей, как Агафон.

 - Нет, Костей, оставь его, посмотри на меня, посмотри мне в глаза!.. — дед Зимарь выбрался из–под кучи досок, бывших при жизни нижним ярусом столов и попытался остановить брата, как мог, но тот был глух ко всему, кроме мести.

 Дернув всего лишь мизинцем, он отшвырнул старика к его товарищам по несчастью и продолжил концентрировать все могущество великого и ужасного артефакта в точку.

 Рубиново–красный Фокус Силы налился мощью и стал похож на трепещущую живую каплю крови…

 Костей ощерился:

 - Против меня, сопляк, ты был, есть и остаешься…

 И тут в окно постучали.

 - …остаешься…

 Вежливо так, три раза: тук–тук–тук.

 Три, потому что на четвертый раз стекла не хватило: оно разлетелось на осколки, с плоским звоном осыпав последний ярус, и в разбитое стекло просунулся…

 - Хвост?..

 - Хвост?!.. — удивились не подозревающие о жуткой участи, нависшей над их лукоморскими головами, Граненыч и царь.

 - Змея!!!..

 Костей не стал терять время на театральные эффекты старой знакомой — он, знаток змеиной анатомии, мгновенно развернулся на сто восемьдесят градусов, туда, где по всем правилам должны были находиться головы.

 И он их там нашел.

 - Я тебя ненавижу, Костей, и мне всегда будет стыдно за те дела, что я была вынуждена творить по твоему приказу, — угрюмо сообщила колдуну Змея.