И в чёрных списках было мне светло,И в одиночестве мне было многодетно,В квадрате чёрном Ангела крылоМне выбелило воздух разноцветно.Глубокие старухи, старикиМне виделись не возрастом отвратным,А той глубокостью, чьи глуби глубоки —Как знанье тайное, где свет подобен пятнам.Из пятен света попадая в пятна тьмы,Я покрывалась воздуха глазами,Читая незабвенные псалмыПо книге звёздной, чьи глаза над нами.Волнами сквозь меня, светясь, теклоПространство ритмов, что гораздо глубже окон.И в чёрных списках было мне светлоИ многолюдно — в одиночестве глубоком.
Гадала по словарю…»
Гадала по словарю,Выпало — «благородный».Я ему говорю:— Благородный, ты не голодный?Он пишет в ответ — «преграда»И добавляет — «лодка».Преграду осилить радаЛодка, в которой водка.Океан Одиночества стонет,Благородный сидит на вёслах, —Словарь языка его понятВ этой книге детей для взрослых.Благородный, ты будешь скоро?Он пишет в ответ — «кольцо».И в кольце — сквозь кристалл простораЯ вижу его лицо.
ВЕЛОСИПЕД
Велосипед, летящий в листопадНа крыльях красных, золотых и синихВ краю, где климат — не для апельсинов,А снег и лёд — для ледорубов и лопат,Ты — птица райская в аду кровобензинов,Ты — упоительной свободы кровный брат.Катись, прекрасный, — чтобы вечно быть вдали,Сверкая спицами, дающими ответНа — где же, где же (тут стоял!) велосипед,Который мы давным-давно изобрели?…Да там он, там он, в солнечной пыли,И отовсюду виден на просвет.Велосипед, летящий в листопад,Где семицветный ветер конопатОт пыли солнечной небесного разброса, —Листай дорогу!.. Мы в твои колёсаПоэтски вписаны, и вся цена вопроса —Не впасть в засоса чёрного квадрат,Над пьяным пламенем листвы летя с откоса.
ДРУГИЕ
Вдруг оказалось, что другие — те же самые,И даже более, чем те, кто не другие.Их масть всё теми же кровава чудесами,И никакой у них на зверство аллергии.Вдруг оказалось, что другие с той же своростьюТуда же рвутся и за теми же добычами,Они людей перегрызают с той же скоростью,С какой свергали спиногрызов с их величьями.Вдруг оказалось, что другие — те же самые,Их кровожадность — свойство вида, въезд в историю.Когда их пение ликует и плясание,Перегрызает стадион консерваторию.Вдруг оказалось, что другие — та же секцияСобытий в ящиках с архивными картонками,А вся их другость — не другее, чем простецкаяМечта о счастье быть священными подонками.Вдруг оказалось, что другие — те же самые.И те же строки, чьё бессмертье светом залито,Они опять перегрызут в одно касание,Опять от зависти, что это место занято.
«Особенно зимним утром, собирая себя в букетики…»
Особенно зимним утром, собирая себя в букетикиИз незабудок, ландышей и заповедных трав,Когда в снегу по колено мрамор лёгкой атлетикиДелает бег на месте, одежду с себя содрав,Особенно в это время, когда арабика пенитсяИ кофеварка медная на медленном дышит огне, —Память становится острой и мстит, как беглая пленница,И может убить, но кофе надобно ей, как мне,Особенно в полумраке, где пахнет водой и окнами,И так медленно вспоминаешь — какое число и день?…Вспоминаешь всеми волокнами, всеми глазами мокрыми,А день на глазах кончается, и венчается с тенью тень,Особенно там, где блещут цветные снега и звёзды,Зеленовато-синие, лиловые с желтизной,А память лёгкой атлетики выбегает на свежий воздух,Её стрелы, диски и дротики — это я, и никто иной.
БЛОК НОВОСТЕЙ
Шестнадцатый год прошлого века,Матери пишет Александр Блок:" Везде — свои, там — справа, тут — слева.Просто людям место в жизни найти трудно».С этой новости всё начинается,Её вечная свежесть в том,Что словами неописуемо.Есть и другие, вечно свежие, новости:Например, Гармония рожденаОт союза бога войны Арея с Афродитой,А сыновья Арея — Деймос (Ужас) и Фобос (Страх),Сводные братья Гармонии — Страх и Ужас,Такое родство проливает свет…Надо любить своих детей и защищать их,По крайней мере, от самих себя, —Говорит мой возлюбленный, заваривая овёс.Плавают окна в снегу, ходят и едутЛюди, никем не прочитанные…Ещё одна, вечно свежая, новость:Мастер античной вазыВсегда её в землю закапывает,Чтоб выдать потом за антику.
«Художник должен, должен, должен повторяться…»
Художник должен, должен, должен повторяться.И должен, должен повторяться подорожник.Орешник должен, должен, должен повторятьсяИ воробей, и воробей, и воробей,И бражник-бабочка, и птица-пересмешник,И заяц должен, должен, должен повторяться,И волк, и агнец должен, должен повторяться,И Бармалей, и Бармалей, и Бармалей!..А кто уверен, что не должен повторятьсяПоэт, художник, музыкант, артист и клоун, —Тому приходится всё время притворяться,Что не профессор он не кислых и не щей,Что он — не муж, не муж, который груш объелся,Объелся груш и запрещает повторятьсяНесчастным грушам, чтобы впредь не засорятьсяПовтором груш — столь издевательских вещей!..Но, как ребёнок, должен, должен повторятьсяПоэт, художник, музыкант, артист и клоун, —Зато никто из них не должен притворяться,Что их Борис не председатель дохлых крыс,Что нету свежей новизны, когда творятсяТакие глупости, что здесь вот говорятся!..Должна, должна, должна Поэтка повторяться,Как ритмы космоса, где шарик наш повис.
БОЛЬШОЙ СЕКРЕТ
ДЛЯ МАЛЕНЬКОЙ КОМПАНИИ
У старушки поехала крыша,А под крышей — такая среда,Что какие-то ангелы свышеЕй поэму напели туда.А гуманные страны ГОВНАТОВ это время бомбили БелградНа потребу ковбойского брата,Был который большой демократ.У старушки поехала крыша,А под крышей — такая среда,Что какие-то ангелы свышеСербов ей запустили туда.А гуманные страны ГОВНАТООбъявили изгоем странуЭтих сербов,С высот демократаВ ширину их бомбя и в длину.У старушки поехала крыша,А под крышей — такая среда,Что напели ей ангелы свышеНе гламур элегантный, — о, да,Не романс, от которого ноетСердце сладко и слёзки висят,Элегантные, как ельциноидНа гламурных пирах соросят.У старушки поехала крыша,А под крышей — такая среда,Что поэтство, которое свыше,Звёзды сербости сыплет сюда,Звёзды лирики СопротивленьяНаглой силе разбоя и лжи.Крыша едет — для ангелов пенья,Им спасибо за сербость скажи,И, звезду надевая изгоя,Остуди оккупантов апломб,И не будь элегантней разбояИх свободы с гламурностью бомб!..
ВОТ УЖАС ВЕДЬ КАКОЙ!
Когда Гомер был жив, его совсем не зналиВ Америке, в Германии, в Испании, в Албании,Во Франции, в Италии, в Норвегии и в Дании,Тем более — в Австралии, в Китае, в Мавритании,Совсем его не знали, никто его не видел,Никто о нём не слышал, о нём не говорил, —Вот ужас ведь какой!..Газеты всей планеты прошляпили портретыГомера с Пенелопой, со Сциллой и Харибдой,С Циклопом и Кентавром, с Еленою Прекрасной,С ужасною Химерой, с распутными богами,А также с берегами, где бегает руно,Где бегает оно, с копытами, с рогами,Такое золотое — как яйца Фаберже.И ни один фотограф не бегал за Гомером,Не снял его с левреткойВ какой-то позе редкой,А шлягеры Гомера с предлинною строкойИмели низкий рейтинг районного масштаба —Вот ужас ведь какой!..Его улучшить имидж (по-русски — вид и образ)Могли бы, дав Гомеру гастроль за рубежом,В Америке, в Германии, в Испании, в Албании,Во Франции, в Италии, в Норвегии и Дании,Тем более — в Австралии, в Китае, в Мавритании,Хиты его и шлягеры укоротив ножом, —Тогда бы разошёлся он огромным тиражом,И все о нём бы слышали, о нём бы говорили,Его боготворили, бы гладили рукой,Любили бы — как водку, икру, автомобили,Футбол, Лазурный берег, брильянты, рестораны,(Вот так чтоб их любили хотят иные страны!),Но тот Гомер не хочет никак укоротиться —Вот ужас ведь какой!..
«Эти строки не завинчены болтами…»
Эти строки не завинчены болтами,Звукосмыслами стандарта мирового,Их сороки наболтали за бортами,На морозе размораживая слово.Их сороки на морозе минус сорокРазморозили прискоком и раскачкой, —Знаешь, Гоголь, эти брички на рессорахНа морозе минус сорок стали жвачкой,Потому что без жевательной резинкиНет империи, — нужна ей, Гоголь, склейка,Та резина пузырей во рта корзинке,Без которой дух не писает, как лейка.На морозе минус сорок наши птичкиЗабывают, что империя — в каюкеИ что мимо на рессорах скачут брички,Души мёртвых выбирая, словно брюки.Есть размеры, подходящие для торга,Знаешь, Гоголь, их берут, давая взятки, —В этих брюках иногда бывает орган,Что стихами говорит при пересадке.
«У девочек оно устроено иначе…»
У девочек оно устроено иначе,У мальчиков оно имеет сто причин,И в замысле Творца оно, так много знача,Имеет место быть у женщин и мужчин.От сладости стыда исходит свет искусства,Улыбчивая мгла у Лизы на устах,Сфумато и соблазн капели, всхлипа, хрустаВ пронизанных лучом прижизненных кустах.Мы будем там, где все, кто были здесь, кто будет,И это хорошо по замыслу Творца.У девочек оно и мальчиков забудет,У мальчиков оно и девочек забудет, —Другой там свет любви и не с того конца.