Чтение онлайн

Детство, война, юность, молодость

Родился я 21 ноября 1929 г. в г. Вознесенске Николаевской области. В Горький моя семья переселилась в 1930 году. Когда началась Великая Отечественная Война я перешел в 5-ый класс. Семья жила на частной квартире 14 м2 на четверых. Отец – торговый работник, был осужден в 1939 г. на 2 года за мелкие хозяйственные упущения (сидели «все»). Моя мать – домохозяйка осталась с двумя детьми. Продавали все вещи отца и все остальное и как-то перебивались. Когда началась война, отец вышел из заключения и был мобилизован, прошел курс молодого бойца и отправлен на фронт. Как отец, так и мать не имели образования. Отец был очень толковым человеком, самообразовался, прекрасно писал деловые бумаги, в уме умножал двух, трехзначные числа. К концу войны он вырос до капитана интендантской службы, заместителя командира стрелковой дивизии по фуражно-продуктовому снабжению.

А мы просто бедствовали. Мать, как я выявил впоследствии, голодала, все оставляла детям. Она начала падать в голодные обмороки, в конце концов не могла найти где живет. Ко всему прочему печка требовала 9 кубометров дров, а морозы стояли за 40°. Я с соседом ходил каждый день в Марьину рощу, приносил кипу прутьев орешника. В комнате был холод. У меня не было теплых варежек – не из чего было сшить. В общем, 1941 год был для нашей семьи тяжелейшим.

Когда наступила весна 1942 г. я вскопал ломом и лопатой целину перед домом и посадил картошку, вернее кожуру от картошки. Урожай был гигантский – с каждого куста ведро картошки, в целом 8 мешков. Голод закончился! В дальнейшем я освою картофельные участки на краю оврага, перед которым мы жили, и в Артемовских лугах. Отец станет командиром и будет присылать аттестат, отоваривание продовольственных карточек будет в магазинах военторга. Мама найдет надомную работу, мы будем делать кукол, сестра Рива будет шить и продавать белье.

В 1941-43 годах город Горький часто бомбили, воздушную тревогу объявляли почти каждую ночь. Зенитчики вели заградительный огонь, наутро вся земля была усыпана осколками. Мы жили на Плодовом переулке, это за Пушкинским садом. Бомбардировщики прилетали с запада через Оку, а после того, как отбомбились, разворачивались над нами и через Средной рынок снова улетали на запад. В одном из налетов подожгли Средной рынок. При этом, у моего одноклассника Юрия Соколова, который жил на улице Костина (напротив рынка), оторвало ногу. Весь остаток бомб они сбрасывали в районе, где мы жили. Бомбы разрывались прямо на нашей улице. Я хорошо помню звук пролетающего над нами «Юнкерса». Когда начинался налет, то сбрасывались на парашютах яркие факелы, освещающие город.

Основной бомбовый запас сбрасывался за Окой – на Автозавод. Я не помню бомбили ли завод «Красное Сормово», на котором выпускались знаменитые танки Т-34.

Однажды бомба угодила в завод им. Ленина, на правом берегу Оки. Были убиты руководители завода, включая директора Кузьмина (впоследствии я был близко знаком с его дочерью и сыном). Об этой бомбежке я слышал одну байку, которую хочу вам поведать. До 1917 года телефонный завод принадлежал немцам Сименсу и Гальске. Ими был построен не только завод, но и жилые помещения. В частности, Новый поселок на проспекте Гагарина (ранее на Арзамасском шоссе), который сейчас снова стал новым, благодаря современной застройке. Были построены замечательные дома для инженерно-технического персонала рядом с заводом. Так вот разбомбил завод сын (или внук) Сименса, который поклялся отомстить. За достоверность описанной истории я не ручаюсь.

Наутро после бомбежки Ленинского завода мы (пацаны) прибыли на трамвае на развалины и много чем поживились. Помню взрыв тонной бомбы в непосредственной близости (несколько метров) от Спасской церкви на перекрестке улицы Горького (раньше – Полевая) и улицы Полтавской. При взрыве у нас около Пушкинского сада повылетали стекла в окнах, а церковь не шелохнулась, около нее образовалась огромная яма. И сейчас можно видеть выщерблинки от осколков на стене церкви.

После бомбежки мы разыскивали невзорвавшиеся бомбы. Зажигательные бомбы разбирали и доставали из них горючую смесь, которая употреблялась нами для создания ракет.

В Пушкинском саду вырыли длинные бомбоубежища, которые представляли собой окоп, устеленный досками с широкими лавочками, на которых можно было переспать. Сверху окопа 3 наката толстых бревен. Когда бомбежки прекратились, мы эти бревна сбрасывали под овраг (которым был изрезан весь сад), распиливали и перестали нуждаться в дровах.

Еще интересно для горьковчан то, что город заканчивался улицей Тимирязева. За ней был овраг с «речкой-срачкой», огромное поле-стрельбище. Сейчас это поле застроено – Бекетовка, далее Щелковский хутор, кладбища не было, сразу начинался лес. Насколько я помню, улица Генкина, в которую переходит улица Тимирязева, представляла несколько частных домов, дальше овраг и до бесконечности. Может быть кто-то описал бывший Нижний Новгород, включая овраги, мне было бы очень интересно.

Кстати, все школы в больших домах были заняты под госпитали. А наш класс кочевал из одной деревянной школы в другую. Наверное, мы сменили около шести домов. Когда я поступил в школу в 1937 году, наш первый класс состоял из 42 учеников, а при окончании школы в 1947 году, нас осталось всего трое. Один из них – Коля Радостин, отличник, преуспевший на трудовом поприще, уже отпраздновал свое девяностолетие, на котором я был почетным гостем. Остальные куда-то улетучились. Кто-то попал в тюрьму – детская преступность голодных ребят была высокой, кто-то ушел в «ремеслуху», чтобы заработать кусок хлеба и прочее.

Еще с одной достопримечательностью тех лет я хочу поделиться с читателем – это Средной рынок. По сути это была барахолка, которая вытянулась от площади Горького (тогда площадь 1 мая) по улице Костина, по улице Пушкина до конца Бугровского кладбища (в те времена трамвай №5 на Мызу ходил по Арзамасскому шоссе, поэтому рельсовой дороги перед кладбищем не было). Летом, в жару мальчишки выносили на дорогу ведра с холодной водой и торговали ей с успехом. Помните песню? «Есть орехи, семечки каленые, сигареты, а кому лимон? Есть вода, холодная вода, пейте воду, воду, господа!». Наверное, эта песня родилась до революции – в СССР господ не было.

Барахолка была забита всяческим жульем. Помню игру в 3 карты. Карты ловко перебрасывались, и надо было угадать, какая из них твоя. На кон ставились довольно значительные деньги. Вокруг играющего толпились свои ребята. Они ловко угадывали карту и им платили деньги. Увидев возможность увеличить свой капитал, некоторые деревенские олухи ставили на кон. Конечно денег они никогда не получали, хотя карту угадывали. В лучшем случае пропадали деньги, выставленные на кон, в худшем – игрок лишался всех денег, поскольку организовывалась давка и карманники делали свое дело. Я изучил эту карточную технологию и до сих пор демонстрирую ее гостям. Всяческих игроков-обманщиков было очень много.

Опишу еще один интересный случай, который я наблюдал. Идет мужчина, через плечо у него перевешены брюки – продает. Сзади к нему в толпе, в давке приближается ворюга, пристегивает булавкой чужие брюки к себе на грудь, а потом перебрасывает их с плеча хозяина на свое плечо. Хозяин брюк начинает что-то причитать, а вор ему в ответ: «Конечно украдут, а ты, как я, пристегивай вещь булавкой».

В войну была карточная система. Но отоварить карточку было проблемой. Например, за хлебом на завтра занимали очередь с вечера. Твой номер записывали у тебя на ладони чернильным карандашом. Каждые несколько часов проводилась переписка. Когда же открывался магазин, очередь превращалась в толпу, кто был у дверей, мог оказаться с переломанными ребрами. Я был свидетелем того, как к двери магазина шли по головам! Мясные карточки отоваривались всяким суррогатом, например, яичным порошком, который в изобилии поступал к нам из Америки. Насколько я помню, из Америки присылали и другие продукты. Если бы не американская помощь, все бы подохли с голоду.

Тем не менее, многие жители частных домов заводили коров и другую скотину и жили припеваючи. На продуктовом рынке было изобилие молочной и мясной продукции по бешеным ценам. Буханка черного хлеба стоила 200 рублей, а аттестат офицера – нашего папы, составлял 700-800 рублей.

Отменили карточки в 1947 году, когда я был уже студентом. Помню первый день отмены, захожу утром в магазин – съестного товару в изобилии, очень дешево, но денег нет – дефолт. Через какое-то время люди получили зарплаты и изобилие начало спадать до обычного минимума, а далее – пустые полки. Деревни всю войну голодали, в колхозе не платили за трудодни. С кормом для скота были проблемы, все выкосы были под запретом. Советская власть была никудышной.