Ибн Сина Авиценна
Шрифт:
Там, где перечисляют имена мужей, он входит в число забытых, а я в число, восхваляемых. Его положение среди приближенных учителя для всех нас постыдно, его поведение не может согласоваться с манерой учителя, тогда как мое присутствие было бы для учителя предметом гордости, причиной его прославления и восхваления, ибо я всегда буду следовать его похвальному нраву и примерному поведению.
Он под защитой учителя получил высокий сан и большое имущество и компенсировал свою бедность, но я только подошёл к нему, не имея еще выгоды [57] …
57
Поэтому все что говорю, — искренне.
То, что было высказано… стон, исходящий из сдавленного горла, И жалоба, Исходящая от обиженного сердца»..
А дальше шли философские рассуждения о теле и душе — Жизни и Смерти.
Этот юношеский трактат Ибн Сины прочтет в XII веке Хамадани и так будет потрясен им, что оставит религию и перейдет на путь Ибн Сины.
«Освещение» — трактат, посвященный учителю, примирил Ибн Сину с миром, дал надежду и силу дальше жить.
Что вижу я ныне?— пишет Ибн Сина-ПОЭТ.
В упадке и честь, и ученость, — И в прошлом осталась мысли людской утонченность. Сегодня к тому же не водят в достоинствах проку, Возносят невежд и легко предаются пороку. И мир предстает мне обителью знати и черни, Где хаос и тлен, где пируют могильные черви. А может быть, сам он — мертвец, преисполненный гнева. Червей этих жрет, ублажи и голодное чрево? Мир станет в грехе иль как праведник, встанет из праха? Поведать могу ли я предначертанья аллаха? Когда против рока пойти я решился в гордыне. Не зная упрека, всего бы добился и ныне. Не страх за себя ощущал я в иные минуты. Боялся я вызвать слепое безумие смуты. и черные тучи моей не закроют дороги, МЕЧ СПРЯТАН В НОЖНАХ, НО БЕЗМОЛВЕН ДО ПЕРВОЙ ТРЕВОГИ [58] .58
Перевод Я. Козловского.
V Хиджра Ибн Сины
Очередной день суда.
Сразу же после молитвы Бурханиддин-махдум стал рассказывать о пути Ибн Сины в Хорезм.
— Если плыл он по Джейхуну, значит, не скрывался. Если шел по пескам…
Ибн Сина Шел по пескам. По Джейхуну было бы великим удовольствием плыть вдоль свежести и зеленых полей! Но… Махмуд мог держать на переправах своих людей.
По пескам в летние месяцы никто не ходил — разве беглые рабы и разбойники.
Первые три дня караваи, к которому пристал Ибн Сина, шел до могилы святого Ходжи-Обана. К северу от могилы среди холмов обнаружили пресное озерцо.
Утолили жажду, сделали запасы и, помолившись, двинулись к горам, всегда окутанным туманом. К ним вели три пути: через знойный, безлюдный Кара-кель, через открытую равнину и через горы, где вода и зеленая трава. Пошли через Кара-кель.
Караваи контрабандой переправлял в Хорезм конопляное семя. Хусайн сказал, что застал свою жену с любовником и зарезал ее, — причина, сразу понятная я деликатная, — никто не стал расспрашивать.
Из вещей ничего не взял, кроме отопки бумаги, разрезанной на квадратики. Заложил ее в подкладку чапана.
Рабы, обслуживающие караван, грек, два китайца, негр, славянин и румиец — затравленно сторожили глазами хозяина — араба, не расстающегося с молитвами я оружием. Хусайн заплатил ему десять золотых монет и вывернул карманы, даже котомку развязал я распустил чалму, показывая всем, что оставил себе одну монету, — чтобы не зарезали в пути, решив, что у Него есть еще золото.
От туманных гор три дня плелись к Соленому колодцу — Шуркудук, куда даже птицы не залетали. Мертвая, подернутая пылью земля…
Славянин не мог больше идти. Хозяин избил его цепью. Хусайн в ужасе смотрел, как мелькали между руками, бьющими, и защищающимися, покорные голубые глава. Потом глаза сделались злыми, стали наливаться кровью. Тогда хозяин бросил цепь, пошел пить воду из бурдюка.
Раб сидел и выплевывал На песок кровь, дрожа всем телом. Хозяин, бросив бурдюк, долго смотрел на него, почесывая спину. Затем открыл замок на цепях раба, снял их и кинул далеко в пески. Туда же полетела котомка раба.
Караван тронулся. Хусайн понял: рабу вместе со свободой подарили и смерть. Раб лежал и тихо, сквозь зубы, пел. По его ранам, припорошенным песком, ползали маленькие черные жучки.
Хусайн с трудом усадил раба на своего коня…
Три дня преследовал Ибн Сину кошмар: человек бьет человека. Цветок бьет цветок. Корова бьет корову… Железная мощная цепь бьет голубые глаза, из которых течет голубая кровь.
Придя в себя, Хусайн совершил омовение, встал лицом к огромному диску солнца, поднимающемуся над пустыней, и погрузился в размышления о Неизвестном философе.
Какое же было у него великое сердце, если он обожествил человека? Путь философской обоснованности этой мысли пролегал через всю греческую философию, которая после смерти Аристотеля зашла в тупик.
Ибн Сина хотел мысленно пройти весь путь от первого греческого философа Фалеса до Неизвестного философа, чтобы ощутить ту даль, куда должен вступить его век. В пустыне, вырванный из мира суеты, он и предался этим размышлениям — ведь в рисунке трагического поиска человечеством своего места в мироздании, может быть, есть некое предначертание и каждому из нас совершить перед лицом космоса ту или иную работу.
Пройдя этот путь вместе с Ибн Синой, мы поймем наличие его духовного подвига, очарование и новизну от философской мысли, совершим как бы восхождение на вершину его гения. Смотреть на вершину снизу в восхищаться ею, — все равно что восхищаться Ибн Синой, не зная его. Попробовать же подняться на вершину и с высоты ее взглянуть на мир — значит, попытаться понять Ибн Сину изнутри.
Эту цель поставил перед собой и Муса-ходжа, разговаривая с Али по ночам. Пустыня — то, что Али не знал, — невежество, спалившее возможную его разумную в красивую жизнь. Караван — желание Али пробиться к родникам знаний, к Ибн Сине, к его сердцу, а если небо благословит, — и к разуму его, Муса-ходжа — проводник, друг, знающий, как обойти опасные места, как по звездам найти древний колодец в утолить горсткой живой воды смертельную жажду.
ХОЗЯИН БЬЕТ РАБА…
— Хозяин — бог, — говорит Муса-ходжа, поворачивая свои слепые глаза к крестьянину Али. — Раб — человек. Раб провинился. На всех нас — вина. Весь мир — вина перед богом, перед чистым миром Единства, от которого мы отпали. С этой мысли и начиналась греческая философия, когда боги отступили, оставив греков наедине с сознанием. А раньше их нянчили сказки. Вот и задумались греки: кто мы? Откуда? «Всякое рождение — преступление», — сказал Анаксимандр. — Была дружба между богом и человеком. Чашечки весов стояли друг против друга. Потом человек положил на свою чашечку гордость и упал, то есть родился, стал «Я», а раньше был «все».
— А может что-нибудь искупить эту вину за отпадение? — спросил Али.
— Может. Смерть.
— Но ведь нас много! Мы же без конца рождаемся!
— Будет вечно рождаться в умирать мир.
— И не дано последнего прощения?!
Молчание.
Анаксимандр был так страшен грекам, что они выслали его с материка в Малую Азию основывать колонию. И он основал Эфес в VI веке до н. э.
«От богов, греки отказались, — думает Ибн Сина, перевязывая раны рабу в песках. — Бог остался в мифах. Что же тогда такое — „Единство“?