Чтение онлайн

– Наверное, не нужно было этого делать?
– робко заметил Глеб, переводя взгляд с Паши на Надю и обратно.
– Неужели же ни за что посадили бы?

– Ты о религии в Вислогузах с кем-нибудь разговоры вел? вместо ответа спросил его Паша, внимательно разглядывая поверхность кофе в кружке.

– Ни с кем, - убежденно ответил Глеб.

– Это точно?

– Совершенно точно. Меня же и председатель предупреждал. Да и с кем вести-то? Ни священника, ни дьяконов не осталось одни старушки. Вам вот только в письмах писал, ну, и с мамой беседовал немножко.

– А писал зачем? Я ведь предупреждал тебя, что не нужно.

– Я не думал, что это так уж...
– потупился Глеб.
– Этим ведь всегда с самыми родными поделиться хочется. Но неужели их могли бы вскрыть? Мы же не преступники, Паша.

– Ты сколько писем за последнее время к нам отправил?

– В апреле последнее, - стал вспоминать он.
– До этого - в марте одно. Под рождество затем, но это еще в Ростов.

Паша сверился про себя - письма все дошли.

"В розыске его нету, конечно, - соображал Паша.
– Разве что опер не поленится по родственникам пройтись и телефонограмму пришлет."

Глеб смотрел на него, как прилежный школьник на учителя.

– Дай мне письмо, пожалуйста, - попросил он Надю.

Она, поднявшись из кресла, подошла к книжному шкафу, с верхней полки достала письмо и молча подала Паше.

– Не понимаю, почему он не сказал маме, - пожал плечами Глеб, покуда Паша внимательно перечитывал написанное Натальей Васильевной.

– Это-то как раз совершенно ясно, - не отрываясь от письма, ответил Паша.
– Он умный мужик - этот Ватников - я его помню. Те, когда тебя не нашли, решили, наверное, проверить не знает ли мать чего. Ведь если б она не забеспокоилась, ясно стало бы, что она в курсе. Поэтому, видишь, и обыска делать не стали. Должно быть, проверили, что нет тебя, пока она на огороде была, может, аккуратно посмотрели кое-что по ящикам и ушли. У тебя были записи какие-нибудь?

– Я все с собой забрал, - покачал головою Глеб.
– Все тут, в рюкзаке. Книжки только остались кое-какие - Библия, псалтирь. Так ведь мама тоже верующая. Старушкам же не запрещено.

– А, может быть, что и Ватникову ничего не сказали, продолжил Паша как бы сам с собою.
– Удивительно, конечно, что он не побоялся. И сыном ведь рисковал. На конюшне-то вас никто не видел?

– Никто. Я, когда уходил, нарочно пастухам намекнул, будто у председателя сейчас подслушал кое-что - так Андрей попросил.

– Умный мужик, - повторил Паша.

– Что мне теперь делать, брат?
– помолчав, тихо спросил его Глеб.
– Я ведь к вам только за советом приехал. Я же понимаю - мне у вас нельзя долго останавливаться.

– Я думаю, пару дней он у нас может пожить, - сказала до этого молчавшая Надя и сделала ударение на "пару дней".
– Если что, то, разумеется, он нам ничего не говорил, а просто как будто в отпуск навестить приехал. Нужно подыскать ему угол в какой-нибудь деревне поглуше, и придумать историю.

У Нади как всегда уже было наготове разумное решение. И Паше как всегда это не понравилось.

Помолчав еще какое-то время, он вздохнул.

– Ладно, все ясно, - заключил он.
– Завтра кое-что попробую разузнать, а там посмотрим... Ну, не вешай нос. Бог даст, образуется все.
– чуть улыбнулся он Глебу.
– Как это ты там писал в последнем письме: нет в нашей жизни ничего непоправимого? Так?

Глава 19. ПРИЗНАНИЕ

Когда солнечным мартовским днем, выйдя из дома, впервые увидела она Пашу в белом дворе рядом с черной машиной, он показался ей не таким, каким был в действительности. Он посмотрел на нее тогда весело и чуть хитро. Он сказал ей почему-то с легкой иронией в голосе:

– С праздником вас.

И ей показалось, подумал что-нибудь вроде: "Ага! Не зря я, кажется, сюда приехал."

Из машины в это время выходили его жена и сын. Она кивнула ему на ходу. И за целый день ни разу о нем больше не вспомнила.

Потом они несколько раз встречались во дворе, здоровались, но взгляд его тогда был уже другим - рассеянно-вежливым и совсем не веселым. Да, кажется, только однажды - в тот первый раз - она и видела его веселым. Теперь ей было понятно, что эта работа в первые же дни все переломала в нем.

До дома ее в то время вызвался провожать Харитон. Когда дважды или трижды он встречал их на улице вдвоем, кивал им и она ясно видела в те секунды - надеялся, что кивком общение их и ограничится. Но Харитон всякий раз протягивал ему руку, и ему приходилось пожимать ее. Кажется, что тогда он уже казался ей интересен. В сравнении с непотопляемой деловитостью Харитона представлялась ей в нем какая-то загадка.

Потом однажды вечером он спустился к ней на этаж.

– Добрый вечер, - сказал он, улыбнувшись застенчиво, когда она открыла ему входную дверь.
– Простите, Вера, не могли бы вы нам помочь? Понимаете, оболтусу моему пара в четверти по литературе светит. Как приехали мы сюда, его учительница трижды к доске вызывала - две двойки, одна тройка с минусом. Он в математике хорошо разбирается, физикой, химией увлекается. А русский с литературой отказывается понимать - ничего с ним поделать не могу. Теперь домашнее сочинение им задали - лирика Лермонтова - для него решающее. Он полдня сегодня сидел, ни строчки не написал. Говорит, не знает, о чем писать. Учительница сказала - за списывание с учебника двойка, а своих мыслей у него нет. Я за него писать не могу - к честности его приучаю; да, по правде, не сказать, что и сам очень разбираюсь. Вы не очень заняты сейчас? Не могли бы посидеть с ним часок, помочь ему? Он вообще-то парень самостоятельный, но тут такая ситуация - новая школа, другие учителя. Он освоиться еще не успел. Плачет - говорит, с двойкой в четверти его в пионеры не примут.

– Хорошо, конечно, пусть приходит, - кивнула она.

– Спасибо, - поблагодарил он, и пошел к себе.

Через минуту к ней спустился Игорь с тетрадкой и книжками, пробормотал:

– Здравствуйте, Вера Андреевна.

Вид у него был довольно понурый.

Они просидели над Лермонтовым гораздо более часа. Сочинительство, в самом деле, давалось Игорю с трудом. Она рассказывала ему о Лермонтове, о его судьбе, о поэзии, о лирике, о вдохновении, о любви. Она объясняла ему:

– Стихи - это жизнь поэта. Пушкину для жизни и для стихов всегда хватало того, что он видел сам, что происходило вокруг него. А Лермонтову всегда было этого мало. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Он кивал и смотрел в стол.

– Ну, так запиши.

Он писал: "Лермонтову было мало жизни."

Он задал ей за все время только один вопрос:

– А зачем вообще нужно писать в рифму?

Они закончили сочинение за полночь. Последние полчаса Паша провел вместе с ними - только головой качал, наблюдая за их творческим процессом.

– Спасибо вам огромное, - сказал он ей, прощаясь.
– Отняли у вас вечер. Мне очень неловко, честное слово.

– Ничего страшного, - улыбнулась она.
– Приходите еще.

И он пришел - через день - принес ей плитку шоколада.

– Четыре, - сообщил он.

– Ну вот видите, - рассмеялась она.
– Я тоже не тяну на отлично.

– У вас, Вера, отсутствует классовый подход к анализу лирики Лермонтова.

Она поставила чайник, разломала шоколад на дольки. Они пили чай под абажуром у нее за столом, рассказывали друг другу о себе.

И, кажется, уже тогда она что-то чувствовала к нему, что-то особенное, не похожее на другие чувства. Ей нравилось даже, как он пил чай - почти не отрывая чашки от стола, склоняясь над ней, глядя при этом исподлобья.