Чтение онлайн

Еще одна кассета содержала беседы с другими машинистами. Но и в них он не нашел оснований для крупного расследования. На остальных кассетах были записаны материалы старых репортажей.

Когда Фабио начал убирать бумаги со стола, вернулась Марлен.

– Дождик хочет пойти, но не может, – простонала она, обняла Фабио сзади за шею, наклонилась над ним и поцеловала в лоб.

После чего она юркнула в ванную. Он услышал шум душа. Через некоторое время дверь ванной отворилась, и Марлен в своем бледно-розовом шелковом халате проследовала через комнату в спальню. Прошло довольно много времени, прежде чем она оттуда вышла. Она была накрашена и разодета в пух и прах: пояс на бедрах, чулки, стринги и бюстгальтер, все белого цвета.

Не слишком разбираясь в резинках и лифчиках, Фабио долго возился, пытаясь освободить от них Марлен.

Засыпая, он спрашивал себя, неужели и Норина надевает иногда для Лукаса прозрачный боди мышиного цвета с двумя кнопками в паху.

Гроза так и не разразилась. Утром небо было безоблачным. В «Новостях» призывали экономить воду, не поливать газонов и не мыть машины.

Перед выходом из дома Фабио позвонил доктору Марку. Снова отозвалась секретарша и снова пообещала, что доктор отзвонит.

На этот раз в отделении физиотерапии с ним занималась сама Катя Шнель. В программе значились упражнения на равновесие и координацию. Фабио получил доску, к которой снизу была прикреплена половинка металлического шара. Нужно было удерживать равновесие, стоя на этой доске. Ему это удалось, но с большим трудом.

Маленькая женщина некоторое время молча наблюдала за ним, потом спросила:

– Помнится, вы говорили, что ездили на работу на велосипеде?

Фабио сошел с шаткого тренажера.

– Я и сюда приехал на велосипеде.

– С этим надо подождать. Вы когда-нибудь слышали о тай-чи?

– Ах, этот спорт вроде замедленного кино? Да, видел когда-то. По-моему, глупость.

– А свалиться с велосипеда – не глупость?

Покидая реабилитационный центр на Кальтбахвег, 19, Фабио получил назначение явиться в следующую среду на занятия тай-чи.

В это утро доктор Фогель и впрямь был похож на бегемота, только что вылезшего из воды. Несмотря на кондиционер, его просторная расписная рубашка липла к телу.

– Вот это, – прохрипел он, тыкая толстым указательным пальцем в собственный торс, как в совершенно посторонний предмет, – преодолев расстояние в несколько метров от климатизированного автомобиля до климатизированной приемной, аккумулирует столько тепла, чтобы заставлять меня потеть весь остаток дня. Как ваши дела?

– Нарушение равновесия. Это нормально?

– В чем оно выражается?

– В неуверенности на велосипеде.

– С каких пор?

– С тех пор, как я снова езжу на велосипеде.

– Ну, так не ездите. Ведь все равно слишком жарко.

– Терапевт собирается послать меня на тай-чи.

– Это не повредит. Вы должны снова обрести вашу обычную норму. Что еще?

Фабио поведал этой восседающей в специальном кресле горе жира о двойной потере своих воспоминаний. О тех, что хранились в голове, и о других – в памяти компьютера.

И вдруг он услышал самого себя, свой рассказ. Есть Марлен, незнакомая, чужая женщина, ради которой он отрекся от всего и с которой живет. И есть Норина, которую он бросил. Норина, которая больше ничего не желает о нем знать. Норина, которая не выходит у него из головы. Норина, которая изменяет ему с его лучшим другом. Норина, его большая любовь.

Доктор Фогель дважды демонстративно глядел на часы, но Фабио и не думал прерывать свои ламентации. Лишь после того, как доктор нащупал кнопку под столешницей и в кабинет под каким-то предлогом вошла сестра, Фабио заметил, что его время истекло.

На тротуаре царила такая же толчея, как на променаде в Римини в августе, часов этак в десять. Местные служащие в свой обеденный перерыв фланировали по улице, как иностранные туристы.

Каждый ресторан, каждое кафе, каждая кондитерская, каждый киоск выставил наружу несколько столиков.

Может, стоило бы съездить на пару дней в Урбино, к матери, размышлял Фабио. Он последовал совету доктора Фогеля, оставил свой велосипед в подвале приемной и отправился домой пешком.

Поток гуляющих принес его к лодочной станции. Он купил билет на прогулку по озеру и вскоре оказался за столиком на верхней палубе «Чайки». В качестве единственного европейца в группе улыбающихся японцев он уплетал предложенное на борту угощение: зеленый салат с заправкой из трех сортов сыра.

Человек, сидевший напротив Фабио, был похож на старого самурая. Он уже съел свой салат и приступил к сыру: снял фольгу с порции масла, с помощью вилки и ножа отрезал кусочек масла, намазал его на эмменталь, отрезал от него кусочек, насадил на вилку и стал тщательно разжевывать.

Рядом сидела женщина в косынке с козырьком и повязкой на рту, как у хирурга. Чтобы поесть, она ненадолго сдвинула ее вниз, но потом опять подняла.

Из репродуктора послышалась мелодия польки, прерываемая сообщениями на нескольких языках о достопримечательностях на берегу.

Фабио провожал взглядом проплывающий мимо пейзаж и спрашивал себя, что его сюда привело.

Он понял это, когда «Чайка» повернула и запыхтела назад в город вдоль правого берега озера. Он встал из-за стола, провожаемый многочисленными кивками и улыбками своих сотрапезников, вышел на корму и облокотился на релинг.

Они проходили мимо виллы Тускулум, всего метрах в пятидесяти от берега. На плоту никого не было. На берегу валялись три пестрых купальных полотенца. С веранды то и дело выходили люди, устремляясь к палатке с буфетом. В какой-то момент ему показалось, что он заметил Норину, но он мог и ошибиться.

Он сосредоточился на носовой волне и не сводил с нее взгляда, пока она не плеснула в покрытую мхом причальную стенку перед Тускулумом. И вскоре вилла скрылась из вида за большой плакучей ивой.

Сев на трамвай, идущий до Амзельвега, Фабио проехал по чужой улице, открыл чужую дверь, поднялся по чужой лестнице и вошел в чужую квартиру. Раздевшись до трусов, он налил себе стакан минералки и выпил ее, полулежа на чужом диване.

Обмакнув палец в воду, он стряхнул холодную каплю на грудь и стал смотреть, как она прокладывает себе путь по коже. Едва капля просочилась в ямку пупка, он выудил из стакана новую и проследил ее путь по своему телу. Он чувствовал себя чужаком в собственной жизни.