Одна научная загадка, или Почему аборигены съели Кука
Не хватайтесь за чужие талии,Вырвавшись из рук своих подруг!Вспомните, как к берегам АвстралииПодплывал покойный ныне Кук,Как, в кружок усевшись под азалии,Поедом — с восхода до зари —Ели в этой солнечной АвстралииДруга дружку злые дикари.Но почему аборигены съели Кука,За что — неясно, молчит наука.Мне представляется совсем простая штука:Хотели кушать — и съели Кука!Есть вариант, что ихний вождь — Большая Бука —Сказал, что — очень вкусный кок на судне Кука…Ошибка вышла — вот о чем молчит наука:Хотели — кока, а съели — Кука!И вовсе не было подвоха или трюка —Вошли без стука, почти без звука, —Пустили в действие дубинку из бамбука —Тюк! прямо в темя — и нету Кука!Но есть, однако же, еще предположенье,Что Кука съели из большого уваженья, —Что всех науськивал колдун — хитрец и злюка:«Ату, ребята, хватайте Кука!Кто уплетет его без соли и без лука,Тот сильным, смелым, добрым будет — вроде Кука!»Комуй-то под руку попался каменюка —Метнул, гадюка, — и нету Кука!А дикари теперь заламывают руки,Ломают копья, ломают луки,Сожгли и бросили дубинки из бамбука —Переживают, что съели Кука!1971, ред. 1979
«Лошадей двадцать тысяч в машины зажаты…»
Александру Назаренко и экипажу теплохода «Шота Руставели»
Лошадей двадцать тысяч в машины зажатыИ хрипят табуны, стервенея, внизу.На глазах от натуги худеют канаты,Из себя на причал выжимая слезу.И команды короткие, злыеБыстрый ветер уносит во тьму:«Кранцы за борт!», «Отдать носовые!»И — «Буксир, подработать корму!»Капитан, чуть улыбаясь, —Все, мол, верно — молодцы, —От земли освобождаясь,Приказал рубить концы.Только снова назад обращаются взоры —Цепко держит земля, все и так и не так:Почему слишком долго не сходятся створы,Почему слишком часто моргает маяк?!Все в порядке, конец всем вопросам.Кроме вахтенных, все — отдыхать!Но пустуют каюты — матросамК той свободе еще привыкать.Капитан, чуть улыбаясь,Бросил только: «Молодцы!»От земли освобождаясь,Нелегко рубить концы.Переход — двадцать дней, — рассыхаются шлюпки.Нынче утром последний отстал альбатрос…Хоть бы — шторм! Или лучше — чтоб в радиорубкеОбалдевший радист принял чей-нибудь SOS.Так и есть: трое — месяц в корыте,Яхту вдребезги кит разобрал…Да за что вы нас благодарите —Вам спасибо за этот аврал!Капитан, чуть улыбаясь,Бросил только: «Молодцы!» —Тем, кто, с жизнью расставаясь,Не хотел рубить концы.И опять будут Фиджи, и порт Кюрасао,И еще черта в ступе и Бог знает что,И красивейший в мире фиорд Мильфорсаун —Всё, куда я ногой не ступал, но зато —Пришвартуетесь вы на ТаитиИ прокрутите запись мою, —Через самый большой усилительЯ про вас на Таити спою.Скажет мастер, улыбаясьМне и песне: «Молодцы!»Так, на суше оставаясь,Я везде креплю концы.И опять продвигается, словно на ринге,По воде осторожная тень корабля.В напряженье матросы, ослаблены шпринги…Руль полборта налево — и в прошлом земля!1971
Баллада о бане
Благодать или благословеньеНиспошли на подручных твоих —Дай нам, Бог, совершить омовенье,Окунаясь в святая святых!Исцеленьем от язв и уродстваБудет душ из живительных вод, —Это — словно возврат первородства,Или нет — осушенье болот.Все пороки, грехи и печали,Равнодушье, согласье и спор —Пар, который вот только наддали,Вышибает, как пули, из пор.Все, что мучит тебя, — испаритсяИ поднимется вверх, к небесам, —Ты ж, очистившись, должен спуститься,Пар с грехами расправится сам.Не стремись прежде времени к душу,Не равняй с очищеньем мытье, —Нужно выпороть веником душу,Нужно выпарить смрад из нее.Здесь нет голых — стесняться не надо,Что кривая рука да нога.Здесь — подобие райского сада, —Пропуск тем, кто раздет донага.И в предбаннике сбросивши вещи,Всю одетость свою позабудь —Одинаково веничек хлещет,Так что зря не выпячивай грудь!Все равны здесь единым богатством,Все легко переносят жару, —Здесь свободу и равенство с братствомОщущаешь в кромешном пару.Загоняй по коленья в парнуюИ крещенье принять убеди, —Лей на нас свою воду святую —И от варварства освободи!1971
О фатальных датах и цифрах
Моим друзьям — поэтам
Кто кончил жизнь трагически, тот — истинный поэт,А если в точный срок, так — в полной мере:На цифре 26 один шагнул под пистолет,Другой же — в петлю слазил в «Англетере».А в 33 Христу — он был поэт, он говорил:«Да ни убий!» Убьешь — везде найду, мол.Но — гвозди ему в руки, чтоб чего не сотворил,Чтоб не писал и чтобы меньше думал.С меня при цифре 37 в момент слетает хмель, —Вот и сейчас — как холодом подуло:Под эту цифру Пушкин подгадал себе дуэльИ Маяковский лег виском на дуло.Задержимся на цифре 37! Коварен Бог —Ребром вопрос поставил: или — или!На этом рубеже легли и Байрон, и Рембо, —А нынешние — как-то проскочили.Дуэль не состоялась или — перенесена,А в 33 распяли, но — не сильно,А в 37 — не кровь, да что там кровь! — и сединаИспачкала виски не так обильно.«Слабо стреляться?! В пятки, мол, давно ушла душа!»Терпенье, психопаты и кликуши!Поэты ходят пятками по лезвию ножа —И режут в кровь свои босые души!На слово «длинношеее» в конце пришлось три «е», —Укоротить поэта! — вывод ясен, —И нож в него! — но счастлив он висеть на острие,Зарезанный за то, что был опасен!Жалею вас, приверженцы фатальных дат и цифр, —Томитесь, как наложницы в гареме!Срок жизни увеличился — и, может быть, концыПоэтов отодвинулись на время!1971
О моем старшине
Я помню райвоенкомат:«В десант не годен — так-то, брат, —Таким, как ты, — там невпротык…» И дальше — смех:Мол, из тебя какой солдат?Тебя — хоть сразу в медсанбат!..А из меня — такой солдат, как изо всех.А на войне как на войне,А мне — и вовсе, мне — вдвойне, —Присохла к телу гимнастерка на спине.Я отставал, сбоил в строю, —Но как-то раз в одном бою —Не знаю чем — я приглянулся старшине.…Шумит окопная братва:«Студент, а сколько дважды два?Эй, холостой, а правда — графом был Толстой?А кто евоная жена?..»Но тут встревал мой старшина:«Иди поспи — ты ж не святой, а утром — бой».И только раз, когда я всталВо весь свой рост, он мне сказал:«Ложись!.. — и дальше пару слов без падежей. —К чему две дырки в голове!»И вдруг спросил: «А что, в МосквеНеужто вправду есть дома в пять этажей?..»Над нами — шквал, — он застонал —И в нем осколок остывал, —И на вопрос его ответить я не смог.Он в землю лег — за пять шагов,За пять ночей и за пять снов —Лицом на запад и ногами на восток.1971
Горизонт
Чтоб не было следов, повсюду подмели…Ругайте же меня, позорьте и трезвоньте:Мой финиш — горизонт, а лента — край земли, —Я должен первым быть на горизонте!Условия пари одобрили не все —И руки разбивали неохотно.Условье таково: чтоб ехать — по шоссе,И только по шоссе — бесповоротно.Наматываю мили на карданИ еду параллельно проводам, —Но то и дело тень перед мотором —То черный кот, то кто-то в чем-то черном.Я знаю — мне не раз в колеса палки ткнут.Догадываюсь, в чем и как меня обманут.Я знаю, где мой бег с ухмылкой пресекутИ где через дорогу трос натянут.Но стрелки я топлю — на этих скоростяхПесчинка обретает силу пули, —И я сжимаю руль до судорог в кистях —Успеть, пока болты не затянули!Наматываю мили на карданИ еду вертикально проводам, —Завинчивают гайки, — побыстрее! —Не то поднимут трос как раз где шея.И плавится асфальт, протекторы кипят,Под ложечкой сосет от близости развязки.Я голой грудью рву натянутый канат, —Я жив — снимите черные повязки!Кто вынудил меня на жесткое пари —Нечистоплотны в споре и в расчетах.Азарт меня пьянит, но, как ни говори,Я торможу на скользких поворотах.Наматываю мили на кардан,Назло канатам, тросам, проводам, —Вы только проигравших урезоньте,Когда я появлюсь на горизонте!Мой финиш — горизонт — по-прежнему далек,Я ленту не порвал, но я покончил с тросом, —Канат не пересек мой шейный позвонок,Но из кустов стреляют по колесам.Меня ведь не рубли на гонку завели, —Меня просили: «Миг не проворонь ты —Узнай, а есть предел — там, на краю земли,И — можно ли раздвинуть горизонты?»Наматываю мили на карданИ пулю в скат влепить себе не дам.Но тормоза отказывают, — кода! —Я горизонт промахиваю с хода!1971
Мои похорона, или Страшный сон очень смелого человека
Сон мне снится — вот те на:Гроб среди квартиры,На мои похоронаСъехались вампиры, —Стали речи говорить —Всё про долголетие, —Кровь сосать решили погодить:Вкусное — на третие.В гроб вогнали кое-как,А самый сильный вурдалакВсе втискивал, и всовывал,И плотно утрамбовывал, —Сопел с натуги, сплевывалИ желтый клык высовывал.Очень бойкий упырекСтукнул по колену,Подогнал — и под шумокНадкусил мне вену.А умудренный кровососВстал у изголовияИ очень вдохновенно произнесРечь про полнокровие.И почетный караулДля приличия всплакнул, —Но я чую взглядов сериюНа сонную мою артерию:А если кто пронзит артерию —Мне это сна грозит потерею.Погодите, спрячьте крюк!Да куда же, черт, вы!Я же слышу, что вокруг, —Значит, я не мертвый!Яду капнули в вино,Ну а мы набросились, —Опоить меня хотели, ноОпростоволосились.Тот, кто в зелье губы клал, —В самом деле дуба дал, —Ну а на меня — как рвотноеТо зелье приворотное:Здоровье у меня добротное,И закусил отраву плотно я.Так почему же я лежу,Дурака валяю, —Ну почему, к примеру, не заржу —Их не напугаю?!Я ж их мог прогнать давноВыходкою смелою —Мне бы взять пошевелиться, ноГлупостей не делаю.Безопасный как червяк,Я лежу, а вурдалакСо стаканом носится —Сейчас наверняка набросится, —Еще один на шею косится —Ну, гад, он у меня допросится!Кровожадно вопия,Высунули жалы —И кровиночка мояПолилась в бокалы.Погодите — сам налью, —Знаю, знаю — вкусная!..Ну нате, пейте кровь мою,Кровососы гнусные!А сам — и мышцы не напряг,И не попытался сжать кулак, —Потому что кто не напрягается,Тот никогда не просыпается,Тот много меньше подвергаетсяИ много дольше сохраняется.Вот мурашки по спинеСмертные крадутся…А всего делов-то мнеБыло, что — проснуться!…Что, сказать, чего боюсь(А сновиденья — тянутся)?Да того, что я проснусь —А они останутся!..1971
Милицейский протокол
Считай по-нашему, мы выпили не много —Не вру, ей-богу, — скажи, Серега!И если б водку гнать не из опилок,То чё б нам было с пяти бутылок!…Вторую пили близ прилавка в закуточке, —Но это были еще цветочки, —Потом — в скверу, где детские грибочки,Потом — не помню, — дошел до точки.Я пил из горлышка, с устатку и не евши,Но — как стекло был, — остекленевший.А уж когда коляска подкатила,Тогда в нас было — семьсот на рыло!Мы, правда, третьего насильно затащили, —Ну, тут промашка — переборщили.А что очки товарищу разбили —Так то портвейном усугубили.Товарищ первый нам сказал, что, мол, уймитесь,Что — не буяньте, что — разойдитесь.На «разойтись» я сразу ж согласился —И разошелся, — и расходился!Но если я кого ругал — карайте строго!Но это — вряд ли, — скажи, Серега!А что упал — так то от помутненья,Орал не с горя — от отупенья.…Теперь дозвольте пару слов без протокола.Чему нас учит семья и школа?Что жизнь сама таких накажет строго.Тут мы согласны, — скажи, Серега!Вот он проснется утром — протрезвеет — скажет:Пусть жизнь осудит, пусть жизнь накажет!Так отпустите — вам же легче будет:Чего возиться, раз жизнь осудит!Вы не глядите, что Сережа все кивает, —Он соображает, все понимает!А что молчит — так это от волненья,От осознанья и просветленья.Не запирайте, люди, — плачут дома детки, —Ему же — в Химки, а мне — в Медведки!..Да все равно: автобусы не ходят,Метро закрыто, в такси не содят.Приятно все-таки, что нас тут уважают:Гляди — подвозят, гляди — сажают!Разбудит утром не петух, прокукарекав, —Сержант подымет — как человеков!Нас чуть не с музыкой проводят, как проспимся.Я рупь заначил — опохмелимся!И все же, брат, трудна у нас дорога!Эх, бедолага! Ну спи, Серега!1971
Песня конченого человека
Истома ящерицей ползает в костях,И сердце с трезвой головой не на ножах,И не захватывает дух на скоростях,Не холодеет кровь на виражах.И не прихватывает горло от любви,И нервы больше не внатяжку, — хочешь — рви, —Провисли нервы, как веревки от белья,И не волнует, кто кого, — он или я.На коне, — толкани — я с коня.Только не, только ни у меня.Не пью воды — чтоб стыли зубы — питьевойИ ни событий, ни людей не тороплю.Мой лук валяется со сгнившей тетивой,Все стрелы сломаны — я ими печь топлю.Не напрягаюсь, не стремлюсь, а как-то так…Не вдохновляет даже самый факт атак.Сорви-голов не принимаю и корю,Про тех, кто в омут с головой, — не говорю.На коне, — толкани — я с коня.Только не, только ни у меня.И не хочу ни выяснять, ни изменятьИ ни вязать и ни развязывать узлы.Углы тупые можно и не огибать,Ведь после острых — это не углы.Свободный ли, тугой ли пояс — мне-то что!Я пули в лоб не удостоюсь — не за что.Я весь прозрачный, как раскрытое окно,И неприметный, как льняное полотно.На коне, — толкани — я с коня.Только не, только ни у меня.Не ноют раны, да и шрамы не болят,На них наложены стерильные бинты.И не волнуют, не свербят, не теребятНи мысли, ни вопросы, ни мечты.Любая нежность душу не разбередит,И не внушит никто, и не разубедит.А так как чужды всякой всячины мозги,То ни предчувствия не жмут, ни сапоги.На коне, — толкани — я с коня.Только не, только ни у меня.Ни философский камень больше не ищу,Ни корень жизни, — ведь уже нашли женьшень.Не вдохновляюсь, не стремлюсь, не трепещуИ не надеюсь поразить мишень.Устал бороться с притяжением земли —Лежу, — так больше расстоянье до петли.И сердце дергается словно не во мне, —Пора туда, где только ни и только не.На коне, — толкани — я с коня.Только не, только ни у меня.1971
Песня о штангисте
Василию Алексееву
Как спорт — поднятье тяжестей не новоВ истории народов и держав:Вы помните, как некий грек другогоПоднял и бросил, чуть попридержав?Как шею жертвы, круглый гриф сжимаю —Чего мне ждать: оваций или — свист?Я от земли Антея отрываю,Как первый древнегреческий штангист.Не отмечен грацией мустанга,Скован я, в движениях не скор.Штанга, перегруженная штанга —Вечный мой соперник и партнер.Такую неподъемную громадуВрагу не пожелаю своему —Я подхожу к тяжелому снарядуС тяжелым чувством: вдруг не подниму?!Мы оба с ним как будто из металла,Но только он — действительно металл.А я так долго шел до пьедестала,Что вмятины в помосте протоптал.Не отмечен грацией мустанга,Скован я, в движениях не скор.Штанга, перегруженная штанга —Вечный мой соперник и партнер.Повержен враг на землю — как красиво! —Но крик «Вес взят!» у многих на слуху.«Вес взят!» — прекрасно, но несправедливо:Ведь я внизу, а штанга наверху.Такой триумф подобен пораженью,А смысл победы до смешного прост:Все дело в том, чтоб, завершив движенье,С размаху штангу бросить на помост.Не отмечен грацией мустанга,Скован я, в движениях не скор.Штанга, перегруженная штанга —Вечный мой соперник и партнер.Он вверх ползет — чем дальше, тем безвольней,Мне напоследок мышцы рвет по швам.И со своей высокой колокольниМне зритель крикнул: «Брось его к чертям!»Еще одно последнее мгновенье —И брошен наземь мой железный бог!…Я выполнял обычное движеньеС коротким злым названием «рывок».1971
«Так дымно, что в зеркале нет отраженья…»
Так дымно, что в зеркале нет отраженьяИ даже напротив не видно лица.И пары успели устать от круженья, —И все-таки я допою до конца!Все нужные ноты давно сыграли,Сгорело, погасло вино в бокале,Минутный порыв говорить — пропал. —И лучше мне молча допить бокал…Полгода не балует солнцем погода.И души застыли под коркою льда. —И, видно, напрасно я жду ледохода,И память не может согреть в холода.Все нужные ноты давно сыграли,Сгорело, погасло вино в бокале.Минутный порыв говорить — пропал, —И лучше мне молча допить бокал…В оркестре играют устало, сбиваясь,Смыкается крут — не порвать мне кольца…Спокойно! Мне лучше уйти улыбаясь, —И все-таки я допою до конца!Все нужные ноты давно сыграли,Сгорело, погасло вино в бокале,Тусклей, равнодушней оскал зеркал.И лучше мне просто разбить бокал!1971