Чтение онлайн

— М-да!

— Оживляю культуру. Расширяю контакты с Западом. Усиливаю наше мирное проникновение на Запад.

— Постойте!

— Выжидаю момент, когда Запад запутается в своих противоречиях и погрязнет в своих делишках в Азии, Африке, Латинской Америке.

— И?

— И оккупирую Финляндию, Швецию, Норвегию, Австрию, Голландию, Данию, Бельгию.

— ?!

— Францию и Италию тоже.

— Как вы смеете?!

— А почему бы нет, раз есть возможность?

— Но это же мировая война!

— Ну и что? Рано или поздно война будет все равно.

— Но это же бесчеловечно!

— Но я же — воображаемый всесильный советский руководитель!

— А что вы сами думаете по этому поводу?

— Советские руководители не настолько умны и решительны, чтобы принять такую стратегию. Так что спите спокойно. Советский Союз и впредь будет тащить на себе груз нынешней глупой внешней политики.

— На чем базируется ваша программа как воображаемого руководителя?

— Когда боксер готовится к решающему матчу, он сбрасывает лишний вес, укрепляет мускулы, концентрируется психологически на предстоящем сражении и на предполагаемом противнике. Это же очевидно.

— Да, это очевидно.

Я защищаю Европу

— Ну а если бы вы были западным политиком, обладающим реальной властью? Что бы вы сделали в защиту Запада?

— Попытался бы помешать советскому руководству перейти к той стратегии, какую я изложил выше. Постарался бы взвалить на СССР новые непосильные расходы в мировой активности, вовлечь в новые хлопоты. Усилил бы гонку вооружений. Мешал бы преодолению внутренних трудностей в стране.

— Это очевидно.

— Да. Но тут одно не очевидно.

— Что именно?

— То, что все это очевидно.

Преемственность поколений

— Поразительно, — говорит Циник, читающий русскую эмигрантскую газету. — На сто девяносто шестом году жизни скончался поручик Лейб-гвардии Его Императорского Величества Семеновского полка… Смешно! Сто девяносто шесть лет, а всего — поручик!

— Не сто девяносто шесть, а лишь девяносто шесть, — поправляет Нытик.

— Все равно смешно. Неужели эти мумии еще надеются вернуть прошлое?

— Эту газетенку делают молодые люди. Они не надеются ни на что, но готовы изображать надежду на что угодно, лишь бы за это платили.

— За деньги я бы тоже согласился.

Демократия

— Внимание! Начинается передача о гомосеках!

— Совсем сдурели!

— Гомосексуалисты тоже имеют право на существование.

— Гомосексуализм способствует разрушению семьи и подрывает основы общества, так что общество имеет право от него защищаться. К тому же гомосеки составляют ничтожное меньшинство населения.

— При демократии и меньшинство имеет право существовать.

— Смотря какое меньшинство. Гангстеры и террористы тоже в меньшинстве. Демократия не есть свобода всего. Это есть лишь определенная форма политической организации общества. Это — правовое общество. Какое меньшинство имеет право на существование, должно решать большинство.

— Те гомосеки, которых мне приходилось видеть, все были жуткой мразью. Но если они хотят существовать, пусть существуют.

— Но они хотят большего. Они навязывают себя обществу, привлекают к себе внимание и вовлекают в сферу своих интересов нормальных людей. Общество, повторяю, тоже имеет право защищаться от этой заразы. А вообще говоря, обсуждение проблемы гомосексуализма в терминах демократии есть опошление последней.

— А можно ли наших советских гомосеков считать борцами за права человека?

— А чем они хуже религиозных сектантов?

— И все равно советский строй — дерьмо!

Вести с родины

Передачу о гомосеках сменила передача о Советском Союзе. Это значит, что здесь отношениям с Москвой придают большое значение. Сбежались все обитатели Пансиона. Смеемся, охаем, ругаемся, узнаем знакомые места. Вот западный журналист берет интервью у «простого рабочего».

«Идиот! — кричат все в один голос. — Это же кагэбэшник, за версту видно!» — «Мы все выглядим как кагэбэшники, — вздыхает Нытик. — Когда вас (это к Энтузиасту) показывали по телевидению, тут все были уверены, что вы — агент КГБ». Потом все же показали московские очереди, сказали о продовольственных затруднениях и о новых арестах. И мы успокоились: все идет нормально. Интересно, стоило на короткое время оторваться от Родины, как уже начинает казаться, что там все пошло по-другому, хотя сам твердо знаешь, что по-другому там не будет никогда и ни при каких обстоятельствах. Чуточку лучше или много хуже, но не по-другому. Причем люди боятся не столько ухудшения в стране, сколько улучшения. И это понятно: если улучшение, эмиграция теряет смысл. Стоит советским властям улучшить положение в стране (к чему они, к нашему счастью, не способны), как настроение в эмиграционной среде резко ухудшится. Единственное, что дает здесь ей духовную опору, — это сознание того, что в Советском Союзе «нечего жрать и сажают пуще прежнего». Второе теперь явно ложно: сажать уже некого. А если в Союзе произойдет радикальное улучшение жизненных условий, на Западе начнется психологическая и идеологическая паника.

Наконец сообщили о повышении цен на продукты питания в Союзе. Какое началось ликование!

Вести на родину

Пришел Художник, гордый и неприступный: ему удалось выставить несколько своих работ в захудалой галерее. Сомнительно, что кто-то купит их — здесь такого добра своего навалом. А в Москву он напишет так, будто ему устроили выставку в самом Лувре. И его знакомые художники там будут от зависти сохнуть. Писатель тоже описывает свое положение здесь друзьям и родственникам в Москве так, будто он сейчас — в центре мировой литературы. Это ложь. Но попробуй проживи тут без нее. Если бы мне было кому писать в Москве, я бы тоже, надо думать, написал бы ставшее общим штампом признание, что «свобода раскрепощает творческие силы и пробуждает необычайную энергию», изобразил бы свою социологию помойки как вклад в мировую науку.

Социология помойки

Изучение помойки советской эмиграции действительно захватило меня как ученого. По советской эмиграции можно судить о самом советском обществе, породившем эту эмиграцию. Точно так же по отходам человеческой жизни вообще можно с большой степенью точности судить о самих людях и их жизни. Обычную методику наблюдения я обогатил специальными методами. По клочку страницы я научился восстанавливать текст целой страницы, по косвенным намекам научился докапываться до существенных сведений. Для КГБ эта моя методика была бы великим благом. Можно было бы по крайней мере в десять раз сократить траты на собирание и обработку помоечной информации. Кто знает, может быть, именно на этом пути мне суждено вписать мое имя в историю науки. Но в моей памяти возник образ Вдохновителя и развеял мою розовую мечту.

Наши враги

— Твой основной недостаток состоит в том, что ты — прирожденный первооткрыватель, — говорил Вдохновитель. — Между прочим, это хорошо, что таких людей на свете мало.

— А что в этом плохого?

— Если бы таких было много, то от земли давно один пшик остался бы.

— А что в этом плохого?

— Действительно! Я об этом как-то не подумал. Но вернемся на землю. Я думаю, что ты уже извлек урок из своего жизненного опыта здесь и не будешь проявлять этот свой недостаток там. Помни аксиому нашей профессии: агент не творец, а разрушитель.

— Я это знаю. Я ведь думаю обо всем этом просто так, для развлечения.

— Не финти. Меня ведь не проведешь. Я сам еще в худшем положении. Я же вижу сам, что нашему руководству достаточно сделать несколько очень простых ходов, чтобы эту игру выиграть. Выиграть спокойно, бесшумно, без сенсаций. Но я знаю сущность нашей системы и нашего руководства. Они не способны на такие ходы. Если бы я сейчас изложил высшим руководителям свой план, доказав его утверждения как теоремы, мне все равно не поверили бы. Еще хуже того: мне просто не дали бы высказаться. Если бы даже все были уверены в моей правоте, мне заткнули бы глотку прежде, чем я начал бы говорить. Потому нам надо хитрить. Надо сначала перехитрить своих, чтобы потом перехитрить чужих. Другого пути, брат, нет.