Иду на Вы
Шрифт:
Слуги расстелили прямо на снегу ковер, положили на него скатерть и попотчевали князя с воеводой, боярином и игуменом – по-дорожному просто, но сытно. Дружинники, расположившись чуть поодаль, ели то же, что и их князь. Некоторые из них даже не слазили со своих коней.
Поели, попили…
И вновь за маленьким слюдяным оконцем потянулась многострадальная Переяславльская земля. Как щит, лежала она между Степью и Русью, принимая на себя первые, самые страшные удары половцев. И потому то тут, то там виднелись следы пепелищ, развалины и вновь оживающие веси…
Изредка Мономах приказывал возничему остановиться и накоротке беседовал с жителями этих, чудом уцелевших деревень.
Несмотря на стать Ставки Гордятича и почтенный возраст Ратибора, обоих одетых куда богаче, чем князь, Мономаха все узнавали сразу. И, обращаясь только к нему, отвечая с поклонами на его вопросы, смиренно говорили:
– Да, были половцы, но, слава Богу, ушли!
– Надолго ли? К осени жди опять…
– И так, почитай, каждый год…
– Не успеешь отстроиться, новый набег…
– Ох, жизнь пошла – на родной земле, словно звери по норам, прячемся…
Светло-голубые глаза Мономаха темнели. Молча он выслушивал смердов и так же молча, жестом приказывал возничему продолжать путь.
А что он мог сказать, чем обнадежить своих подданных, не зная сам, чем закончится его разговор со Святополком?
Особенно запомнилась ему молодая печальная женщина, сидевшая на краю проехавших мимо саней. На ее руках сидел ребенок, который показывал пальцем на возок и о чем-то спрашивал.
О чем он мог спросить и что, интересно, могла ответить ему мать, если даже он сам, их князь, не знал, какая судьба ждет их даже в самое близкое время?..
Наконец переяславльская земля закончилась и началась киевская – пошли владения великого князя.
Видно было по всему, что в этот год половец успел похозяйничать и тут.
Увидев на краю поля грузившего сеном повозку смерда, могучего, едва ли не как его Ставр, Мономах опять приказал остановиться и, осматриваясь хозяйским взглядом по сторонам, медленно пошел к нему.
Игумен с Ратибором, тоже решив размять ноги, направились следом.
И хоть Ставр Гордятич на коне успел обогнать князя, чтобы грозно предупредить смерда, чтобы тот ведал, с кем ему предстоит беседовать, тот степенно отложил огромные деревянные вилы, стянул с головы треух и, словно не замечая боярина, сам сделал несколько шагов навстречу Мономаху и земно поклонился ему.
– Будь здрав и счастлив на долгие годы, князь Владимир Всеволодович!
– Будь здрав и ты! – отозвался Мономах. – Великого князя смерд?
– Да, княже, Святополка Изяславича!
– Ну, и как живешь? – даже не спрашивая имени, задал вопрос князь, в намерении, получив давно известный ответ, сразу же пойти обратно, как вдруг услышал неожиданное:
– А хорошо, княже!
– Что? – приостановился Мономах. – У вас что – давно половцев не было?
– Почему? Были!
– И не голодаешь?
– Как это не голодать, все голодают. А я чем лучше?
– А что ж тогда в твоей жизни хорошего?
– Все очень просто, княже! – пожал плечами смерд и принялся объяснять. – Что плохо было, так то уж прошло, слава Богу, хоть жив остался! Что будет, то, может, еще хуже будет и живым не буду. Так что, по всему выходит, что живется мне сейчас – хорошо!
– Да ты, я погляжу, – философ! – усмехнувшись, покачал головой Мономах.
– Уж каков есть! – не зная, похвалил ли его или, наоборот, ругает таким словом князь, неопределенно ответил крестьянин.
– Каков ни есть, а такого первый раз за последнее время встречаю. Как хоть звать-то тебя?
– Очень просто – Сувор!
– А во Святом Крещении? – строго уточнил игумен.
– А – Никола!
– Видишь, Николай, в честь самого Чудотворца! А ты, прости Господи, все за языческое имя цепляешься! Да уж христианин ли ты или Перуну до сих пор в дубовых лесах поклоняешься?
Смерд, не переча, хотя лучшим ответом был большой темный крест на его широкой груди, в ответ лишь поклонился игумену, и это тоже не осталось незамеченным Мономахом.
– А скажи мне, Сувор… гм-мм… Николай, – поправился он под недовольным взглядом игумена и кивнул на робко подошедших к скирде и упавших на колени в ответ смердов. – И все ли у вас да всегда ль хорошо так живут?
– Да нет, Владимир свет Всеволодович! Не все и не всегда! Когда, не в обиду тебе будет сказано, вы, князья, столы между собой делить начинаете, то покойникам и то, пожалуй, лучше живется…
– Но-но, ты как с князем разговариваешь? – возмутился Ставр Гордятич, но Мономах жестом велел ему замолчать и вновь с интересом посмотрел на смерда – продолжай!
А тот и не думал останавливаться:
– Все мы под Богом ходим! – ответил он боярину и уже снова Мономаху продолжил: – Чужой князь верх возьмет – беда. Весь разорит, женку с детьми в рабство угонит. А его поддержишь, так свой князь не пожалеет.
– Смело говоришь! – покачал головой Мономах и выжидательно взглянул на смерда.
Но у того и на это нашлось достойное слово.
– По закону живу, по совести и отвечаю!
– Хорошо сказал!
– Потому хорошо и живу! Так что прости, если что не так, и спаси тебя, Господи, княже!
– За что благодаришь-то?
– А вот, выслушал!
– Толку-то!
– Не скажи. Все теплей на душе стало. Иной князь, тот же Святополк Изяславич, не в обиду ему будет сказано, проедет мимо, даже не заметит. Будто мы не люди, а березы или осинки вдоль дороги. И то за вырубленные деревья он с тиуна строже спросит, чем за загубленные половцами жизни!
– Не Божье это дело – смерду на великого князя голос возвышать! – не выдержав, встрял в беседу игумен. Но теперь крестьянин осмелился возразить даже ему и с вызовом спросил:
– А по-Божьему бросать православных на растерзание поганым язычникам? Пускать его на святую Русь – веси разорять да Божьи храмы жечь?
– Ну и отчаянный ты! – забывая свою всегдашнюю сдержанность, воскликнул Мономах.
Видно было, что этот смерд нравился ему все больше и больше.
– Знаю! – сдержанно усмехнулся тот.