Чтение онлайн

И Кулик еще не привык к машинам бригады: он чуть не прозевал Толича. Тот сам издали мигнул ему фарами, зажег их и выключил. Пока Кулик запускал двигатель, трогался с места, пока набирал скорость, Толич ушел за километр, не меньше. На вершине перевала на мгновение возникла корма его машины и исчезла.

Сколько бы ты в жизни своей ни провел времени за рулем, встреча с новой машиной трудна. Все просто, пока юлишь по городу, пока раскатываешь по гаражному двору — все ясно, и все так, как на предыдущей машине, только разве чуть иначе расположены приборы, чуть больший или чуть меньший свободный ход педали сцепления, чуть иначе работают тормоза, несколько иная маневренность и на скорости тридцать — пятьдесят километров на повороте не вписываешься в радиус.

Но стоит на новой машине выйти в большой серьезный рейс, как эти и другие, более весомые особенности выходят наружу. Оказывается вдруг, что порожний прицеп ведет себя опасно и устойчивость машины — иная. И когда все это сложится вместе, то первый рейс оставляет впечатление, будто не ты ехал на машине, а она ехала на тебе — потеют ладони, устают плечи и ноги, утомляются глаза. И когда Кулик догнал Толича настолько, что мог различить номер на заднем борту кузова, он ощутимо устал. С десяток километров они прошли «нога в ногу». Потом Толич свернул налево. Здесь, уже в сотне метров от основной трассы, началась иная дорога — так называемое улучшенное шоссе с глубоко продавленной лесовозами колеей. Толич лишь немного сбавил скорость, но шел и шел. И Кулику было видно, как бросает его машину. «Колхиду» швыряло сильнее. Может быть, это ему казалось лишь, но скорее всего так оно и было. Толич знал дорогу «назубок», что называется, — знал выбоины и промоины буквально до метра. Кулик шел вслепую, замирая, когда дорога подбрасывала его вместе с машиной там, где он не ожидал.

На лесосклад под погрузку он подал машину уже мокрый и разбитый. И он с тоской подумал, что из шестисот восьмидесяти километров пройдено всего лишь пятьдесят. И все только еще начинается.

Грузились пока две машины. Кулик видел, как Толич достал из машины термос, отвинтил крышку, налил в нее чего-то горячего. «Кофе», — понял Кулик.

Никакого личного отношения на этой земле у него еще не было ни к кому, кроме Гнибеды и Андрея. И к Толичу у него не было еще ничего в душе. Но Кулик не вышел из машины, пока Толич не спрятал свой термос. У него самого ничего не было. И все пожитки умещались в небольшом чемоданчике здесь же, за спиной сиденья. А у Толича были, видимо, дом, жена. У него, наверное, есть и дети. И вообще — эта земля его. И он, вероятно, вправе быть таким, каков он есть, и так вот вести себя. Но Кулик усмехнулся — зато он, Кулик, независим. И может послать всех сразу и по отдельности к чертовой матери. А Толич — не может. Эта мысль словно придала ему силы. И он еще подумал, что напрасно чувствовал себя школьником, держащим экзамен. Пусть бы Толич пер себе. Но что сделано — сделано. Испытал себя и машину. И это даже хорошо.

Толич курил, облокотясь на крыло. И смотрел вроде бы и на Кулика, вроде бы и мимо него своими светлыми, пожилыми, что ли, глазами. Кулик обошел машину, все было в порядке. И тогда он, махнув рукой Толичу, легко перепрыгнул через канаву, залитую темной водой, в которой плавали кора, опилки, ветки, древесная труха, и пошел в лесок, растущий на широком пологом склоне.

Лесок был редкий. Жиденькие березки, едва ли не новорожденные лиственнички с молодой шелковистой еще хвоей росли здесь, словно после пожара, но на самом деле пожара здесь не было. Просто прошли здесь лесорубы, трелевочные тракторы, оставив после себя синие пни, колеи, заросшие уже травой и залитые дождями и туманами.

Когда Кулик оглядывался, он видел и состав с лесом, и два погрузочных крана, и дощатые домишки лесопункта, и машины. Лесок не загораживал видимости.

И вдруг он не то чтобы подумал, а спокойно и уверенно понял — Толич не прав по отношению к нему. И не к Толичу он нанимался на работу, не должен был Толич так вести машину и так держаться сейчас. «А, черт с ним», — подумал Кулик. И снова привычное чувство свободы и независимости наполнило его грудь холодом. Он почувствовал и запах леса — палой листвы и сырой земли, и увидел, как далеко впереди над самой вершиной подъема ползут, зримо ползут зернистые, тяжелые от влаги облака, едва не задевая за щетину леса.

Потом он напился — так же как и из ручья на косе — пригоршней, и вода, ему показалось, отдавала брусникой. Когда он вернулся, машины были загружены. Толич, сидя в кабине, гонял мотор на разных режимах.

Кулик подошел к нему.

— Ты вот что, водитель, если очень спешишь, жми, — сказал Кулик. — Я до порта доберусь.

И отошел, не поглядев на Толича. Тот еще несколько мгновений сидел неподвижно, потом рванул машину с места.

Кулик подождал, когда он исчезнет за поворотом, внизу. Проверил крепление, принял у кого-то, в брезентовом плаще и шапке, накладную. И не спеша тронулся с места…

Рейс прошел нормально. И больше того — с грузом «Колхида» шла лучше ЗИЛа Толича. И через два-три часа Кулик начал того догонять. И столкнулись они в дверях кафе «Сосенки» — на вершине перевала, в большом и почему-то невероятно пыльном селе Сосновка. Толич уже поел и выходил из кафе, а Кулик только что подъехал. Они не сказали друг другу ни слова. Встретились взглядами и разошлись. И Кулик, выбирая себе еду у стойки, услышал, как взревел двигатель бригадирской машины. Но Кулик не испытывал к Толичу ни вражды, ни неприязни. Даже обиды не было. А было одно лишь спокойствие и убеждение, что так вести себя человек, мужчина, не должен.

У самого порта Кулик совсем догнал Толича. Он провел автомобиль на припортовую площадь. В неясном отсвете портовых огней здесь молчаливо стояло более десятка грузовиков — и то из одного проема дверок, то из другого торчали ноги спящих водителей.

Кулик заглушил двигатель, погасил огни и сам улегся в кабине, завернувшись в теплую куртку Гнибеды.

Назад они взяли трубы. Трубы большого диаметра. И ехали они все шестьсот с лишним километров вместе. Сдав документы и груз, поставив машины на стоянку, они еще раз встретились. И теперь молчать уже больше было нельзя, хотя Кулик и не мучился этим молчанием.

Во тьме, уже знакомой Кулику сырой тьме новой родины, Толич глухо сказал:

— Ничего ездишь… — Помолчал и добавил устало, а от этого очень уверенно и спокойно: — То, что тут Гнибеда гнул, его дело. Должность его такая. И если бы ты хреново ездил, хоть целый автобус отремонтируй, не взял бы я тебя в бригаду. И ребята не взяли бы. Мы десять лет здесь. И десять лет вместе, кроме Андрюхи, — он исключение. И то, что ему можно, — нельзя никому. Даже мне. А твое место вроде пересылки. Ты у нас шестой за эти годы. Понял?

— Понял, — сказал Кулик.

— Но и это не все, старик. Уменья водить лайбу у нас мало. И ты убедишься в этом. Здесь не материк. Мы сюда пришли работать, а не умиляться. Работать и зарабатывать. И здесь на дядю Гнибеду надеяться — лаптем щи хлебать. Он тебе стекло дал — хорошо. Но у него самого ни хрена нет. Новых машин нам за десять лет дали десять. А надо было — сто.

На самой середине спуска с Кедрового «полетел» кардан, чудом Кулик задержал тяжеленную систему — трайлер с бульдозером и машину у края пропасти. Там, внизу, насколько хватало глаз — тайга с прогалинами, уже зараставшими подлеском: такие же бедолаги пробили эти прогалины телами своих машин и своими собственными. Непривычной и удивительно радостной была тишина, которая проникла в него спустя несколько минут после остановки. Ноги не держали его, руки тряслись.

Кулик сел прямо на гравий перед передним колесом — лицом к тайге, спиной к шоссе. На перевале, далеко отставая от собственного рева, показалась машина Толича. Солнце пробивало кабину навылет, и казалось, что стекол в кабине нет. И кроме того, Кулик давно заметил, что на перевалах, когда нет машин, когда целый день было солнце, — видно значительно лучше, чем в долинах гор: здесь воздух такой. И он видел лицо человека за рулем — бронзовое от копоти и загара, неожиданно родное на перевале и после того, что было пережито. Только сейчас Кулик понял, как близок был к страшной и долгой гибели: он летел бы вниз вместе с машиной, погибая в ней и живя до самого конца падения — так бывало уже, он это знал, — до самого взрыва, когда на перегретый мотор, на раскаленный коллектор хлынет бензин из оборванного бензопровода и из разбитого бензобака за спиной. Он вдруг представил себе, как холодный бензин (бензин всегда холоден) заливает его — и потом вспыхнет огонь…