Чтение онлайн

Эта последняя просьба прозвучала с той обезоруживающей, сладостной нежностью, которую я никогда не мог позабыть.

— Конечно. Но мы должны поговорить как можно скорее.

Хотя ее невинное упоминание о Херсте вызвало у меня непреодолимую дрожь, я гораздо сильнее испугался того, что Эсме придется оставить меня снова и мы опять разлучимся на целую вечность! Я упивался ее красотой. Эсме почти не переменилась. Она, конечно же, стала более утонченной, чем тогда, когда мы с ней встречались в последний раз: в Париже она освоила манеры и правила, необходимые благородной леди, и, несомненно, Коля и его жена помогли ей. Ее изумительная осанка напомнила мне Теду Бару. Я упомянул о том, что миссис Корнелиус теперь добилась больших успехов в кино, и Эсме пробормотала на турецком фразу, которой я не расслышал. Повторять ее времени не было. Эсме понизила голос и спросила по-французски, есть ли у меня для нее «neige» [110] . Ее запасы кончились, а Вилли Мейлемкаумпф неодобрительно относился и к наркотикам, и к алкоголю, поэтому не собирался ей помогать.

— Вот что у них с Херстом общего, помимо их миллионов.

Я был рад оказать услугу своей суженой.

Наркотики уже стали нашей связью, способом поддерживать контакт до тех пор, пока ей не удастся возвратиться ко мне, не расстроив Мейлемкаумпфа. Я слышал, что в Неваде можно пожениться, не предъявляя большого количества документов, и попытался сказать обо всем этом Эсме, когда возвратился с небольшим бумажным пакетом и вложил его в теплую полудетскую ручку. Как же она была красива! Луиза Брукс [111] , наверное, подражала моей Эсме; именно так она сделала состояние в Германии. Но, как мне слишком хорошо известно, есть цена, которую нужно платить всякому, кто опережает время. Мало того что о твоих заслугах не упоминают, так еще и деньги достаются не тебе, а подражателям… Потом я хотел поцеловать Эсме, но не успел. Взметнулись серебряные волосы, она кинулась к ожидавшему «мерседесу», бросилась в похожий на пещеру салон и махнула рукой темнокожему шоферу так, словно приказывала извозчику поскорее погонять лошадей.

Только тогда, когда она исчезла, мне пришло в голову, что ее водитель тоже показался знакомым. Это был не кто иной, как сам Джейкоб Микс. Возможно, именно его мне следовало благодарить за перемену в настроении Эсме?

Me duele. Tengo hambre. Me duele. Me duele [112] .

Яне слишком горжусь тем, как зарабатывал на жизнь в 1925 году. Гордиться особенно нечем. И все же не думаю, что со времен детства когда-либо еще чувствовал себя таким беззаботным и столь многого достигшим. Проведя большую часть года в состоянии почти совершенной эйфории, я практически забыл, что родился для борьбы за дело науки и человечества, что мое предназначение — строить огромные летающие города, а не создавать причудливые дворцы и готические поселения, средневековые замки и футуристические танцевальные залы на потребу Фантазии. И все же в тот год в Голливуде, казалось, можно было воплотить все мечты, которые я лелеял, — и сделать это очень легко. Я мог обрести там счастье, мог прожить там всю жизнь, с моей женой Эсме и с нашими детьми; мог стать почитаемым иллюзионистом, столь же известным, как Уолт Дисней или фон Штрогейм, и, вероятно, куда более богатым. На свои деньги Дядя Диззи создал страну, населенную мелкобуржуазными мечтами о прозаическом будущем. А я мог бы создать страну Пятницкого! Во всех частях моего мира демонстрировались бы мои изобретения — турбинный воздушный крейсер с цельнолитым корпусом, атлантические платформы для дозаправки самолетов, радиопечь, космическая ракета, радиоуправляемый спутник, пустынный лайнер, телевизор, двигатель на динамите и сверхбыстрый океанский клипер; здесь воплотились бы мои великие пророчества. У Дяди Диззи и Дяди Джо [113] была общая мечта: они хотели, чтобы мир населяли запрограммированные роботы, чтобы предельная предсказуемость стала спасением от смерти. А я, напротив, мечтал об абсолютной свободе. Мои огромные небесные города наконец освободили бы человечество от цепей, вырвали бы людей из изначальной грязи. Я мог бы почти в одиночку создать великолепное будущее, преобразовав планету тысячей разных способов, использовав все обильные ресурсы американского континента. Не было бы никакой Второй мировой войны, никакого триумфа большевизма. Да, большевизм рухнул бы под тяжестью собственных заблуждений. Россия и Америка образовали бы благородное содружество, единую христианскую державу. А я бы довольствовался ролью архитектора, признанного создателя нового мира. Я никогда не мечтал о власти, меня не интересовала политика. Но обстоятельства радикально изменили мою жизнь. И было построено другое будущее, и его величайшими достижениями стали утка размером с человека и чудовищная механическая обезьяна.

Этот бог — Сет, который также и Секхет [114] , богиня. Секхет называют «Оком Ра», и она — орудие уничтожения человечества.

Иногда я захожу в «Польский клуб» на Эксибишн-роуд, недалеко от Музея науки [115] . Там еще можно получить хорошую дешевую еду и повстречать нескольких единомышленников. Им известно, что я на самом деле не поляк, но они готовы закрыть на это глаза. Они распознают страдание. Всем славянам там рады. В клубных комнатах высокие потолки, там постоянно прохладно, даже летом, и там есть сад. Я однажды взял с собой миссис Корнелиус в качестве своей гостьи. Никто ей не грубил. В сегодняшнем Лондоне почти не осталось подобных мест. Но, мне кажется, миссис Корнелиус сочла тамошнюю атмосферу немного гнетущей.

Она по-прежнему живет настоящим. Она гордится своим прошлым и наслаждается воспоминаниями, но не сосредотачивается на них. В клубе я стал слишком мрачным, решила миссис Корнелиус. Я объяснял разницу между духовным постижением истории и простой жалостью к себе, но она меня почти не слушала. Она тоже познала в жизни великую боль. Возможно, она, подобно мне, не хочет задумываться о некоторых событиях прошлого. Но она наслаждается нашими воспоминаниями. Иногда мы сидим вместе в ее квартире на Колвилл-террас и беседуем. Если шум репетирующих рок-групп и крики проституток, ссорящихся с сутенерами, не заглушают наши голоса, мы зачастую засиживаемся до глубокой ночи. Миссис Корнелиус вспоминает о своих успехах, о временах, когда она была великой звездой на сцене и на экране; но у нее сохранилось совсем немного личных вещей, связанных с прошлым. Она напоминает и о моей собственной известности. Действительно, в своих альбомах для вырезок я уделил ей больше места, чем себе. Она любит листать эти тяжелые страницы, покрытые коркой клея, смеясь при виде прежней косметики, платьев, возмутительных сценических псевдонимов. Я полагаю, что эта реакция вполне естественна, но все равно она вызывает некоторое чувство неловкости. Моя подруга придает слишком мало значения своим талантам. Она так поступала всегда. Именно поэтому я хочу поведать миру, кем она была. Мое будущее у меня украли, но она, небрежная богиня, просто отбросила свое так же легко, как выбрасывала сигареты за борт корабля. И она никогда не говорила, что сожалела о случившемся. Ее сожаления иного порядка, обычно она сожалеет о каком-то джентльмене, которого не смогла завлечь на ложе удовольствий. Ее любили некоторые из величайших деятелей современной истории, она наслаждалась благосклонностью влиятельных финансистов и политиков, и, если бы не врожденная скромность, миссис Корнелиус могла ежедневно заполнять страницы таблоидов своими воспоминаниями. И все же она, кажется, испытывает мало уважения или сочувствия к этим мужчинам.

— Парни в те времена были как моротшеное или выпивка. Если их оказывалось слишком много, то становилось плохо. — Она одинаково подробно рассказывает и о персидском плейбое, что увез ее из Уайтчепела и бросил в Одессе, и о Троцком, любовницей которого стала в России. — Они теперя назвают это И-ран; отшень хорошее название. Тшто б они устроили, если б смогли? Но он был тшертов ублюдок, ублюдок. Он, правда, никогда не выл, как Лео, тот просто не мог, мать его, остановиться. Особенно после того, как попал во Францию. Помнишь Кассис [116] , Иван?

Е partito il treno? С’e tempo per scendere? Attraversiamo la frontiera? Она не была yachna [117] . И я живу благодаря ей. Я говорю, что она — настоящая хранительница моей жизни. Она смеется, когда я пытаюсь это объяснить. Она хлопает меня по плечу и называет своим сентиментальным маленьким русским. Она всегда была моей верной подругой.

Мы ехали в Фастов по липовой аллее, и красный флаг развевался над нашим «мерседесом». Она пахла летом и розами, хотя и была укутана в чудеснейшие меха. Потом мы почувствовали мерзкое зловоние, исходившее от трупов лошадей, сброшенных в придорожные канавы; иногда там же гнили и трупы людей, бедных невежественных сторонников Петлюры. Он провозгласил, что даст им землю, но он был другом богатых. Он дал им только снег. Его обещания оказались иллюзорными и растаяли под весенним солнцем. Если бы он послушался меня, если бы он по-настоящему любил нашу Украину, как любил ее я, — тогда мне удалось бы его спасти! Он отверг мой фиолетовый луч. Они хотели только нашего зерна и нашей стали, эти московские евреи. Они и теперь не успокоились. Но она говорит, что я нездоров, и позволяет мне вспоминать только о хороших временах, лучшие из которых мы провели в Голливуде, когда я стал принцем, звездой, влиятельным и солидным человеком и соперничал со всеми прочими великими аристократами, восхищавшими меня, особенно с Гриффитом. Как только я стал равным ему, я пригласил выдающегося режиссера в свой дом, но он уже к тому времени превратился в полного подозрений затворника. Мне следовало поучиться у него. Ты король в Голливуде только тогда, когда твои работы популярны, когда ты подчиняешься власти студии. Сделай хоть что-нибудь во имя искусства, идеализма или даже всеобщей совести и заработай на этом деньги — и тебя по-прежнему будут ценить. Но, последовав велению совести, не сумей сделать деньги — и ты почти мгновенно погибнешь. Ты станешь злодеем. Эту горькую правду узнал Гриффит. Но я тогда был счастлив, возможно, потому, что будущее потускнело, а прошлое стало менее болезненным, превратившись в бесконечный перечень моих триумфов. У великих создателей голливудских мифов я научился тому, как представить свою краткую биографию в лучшем и самом драматическом свете. Том Микс родился в Пеории, а Грета Гарбо в Детройте [118] , но все вокруг слышали иное, не потому, что эти люди были лжецами, но потому, что они знали — таков единственный способ сохранить влияние на публику и, в конечном счете, на студии. Но студии, разумеется, могли породить другие, менее выгодные мифы, если бы это потребовалось; таким образом, людей всегда окружало множество мифов. У меня был кредит в магазинах. У меня был автомобиль. У меня был небольшой дом в Венеции. У меня были поклонники. Мое социальное положение упрочилось настолько, что меня приглашали на званые обеды. Я часто посещал подобные мероприятия вместе с миссис Корнелиус, такой же звездой; иногда я видел свою Эсме!

Собственным успехом я в значительной степени был обязан удаче, природной общительности и определенному актерскому таланту, который развивался в трудные времена, в дни войн и плена и который в основном сводился к пантомиме — именно так приходилось общаться с захватчиками, не говорившими на моем языке. В начале 1925 года, когда я ассистировал Полдарку, меня пригласили на съемки «Бен-Гура» в роли раба на галере и христианина. В итоге я некоторое время работал дублером. В «Темном ангеле», «Красавчике Жесте», «Главном певце» и «Трюках» [119] есть сцены, наделенные особым значением: моя спина и профиль появляются вместо профиля звездного актера, пьяного, одурманенного или похмельного и неспособного сыграть то, что от него требовали. В апреле 1925-го я уже начал исполнять небольшие роли, и тут вернулся Голдфиш и поручил написать черновик сценария «Белого короля, красной королевы» с намерением принять меня в штат. Я посетил Голдфиша в новом офисе, который он делил с Сесилом Б. Демиллем, — большой беломраморный «колониальный» особняк стоял на бульваре Вашингтона недалеко от «Метро-Голдвин-Майер», и в нем, по случайному совпадению, прежде базировалась студия Томаса Инса, проданная за долги покойного режиссера. Голдфиш был настроен по-отечески.

— Удовольствие — это удовольствие, а бизнес — это бизнес. — Он говорил на варшавском диалекте идиша. — Нужно разделять профессионалов и любителей. Я усвоил правило — любителей выжимать, а профессионалов — нанимать. Сам я предпочитал выжимать профессионалов, пока другие тратили впустую время с любителями. Две птицы в одной клетке. Я убежден, вы не окажетесь любителем, Макс.

Я заверил его, что был настоящим профессионалом старой школы.

— В любом случае, я думал, что время лучше всего использовать именно так, а время — это деньги. Теперь я научился умеренности. Я женился на любительнице, и сейчас мне не приходится выжимать профессионалов!

Откровения Голдфиша показались мне и удивительными, и неотразимыми.

— Как светский человек, Макс, вы же понимаете, что я имею в виду?

Я заверил его, что все превосходно понимаю. Его чувства, по моему убеждению, были точным, почти дословным повторением моих собственных. Только он выразил все гораздо лучше. Я восхитился необычайно литературными оборотами речи. Голдфиш с должной скромностью заметил, что, в общем-то, он человек, который сделал себя сам.

— Чтение — вот ответ. Путешествуйте, как я, и вы сможете много читать. И смотреть фильмы, конечно. Постепенно вы понимаете, насколько невежественны. Постепенно вы начинаете исправлять это. И вот он я, Макс, — исправившийся. Хотя они украли все идеи, все вещи, всех звезд и все дни тяжелого труда, которые я потратил на них, искусство ради искусства исправило меня. Качество — вот что нам теперь необходимо. Мелкие вещи, но потрясающие… Так можно получать больше прибыли при меньшей работе, поверьте мне.

Я сказал, что не только верил ему, но и от души приветствовал его. Мы расстались очень сердечно.

Миссис К., теперь ставшая Глорией Корниш, конечно, до некоторой степени способствовала моему успеху (или веселью, если вам так больше нравится). На Голдфиша произвел впечатление мой литературный дар, он поручил мне написать черновик сценария, намереваясь затем «принять меня в штат», но Лон Чейни [120] , великий характерный актер, однажды вечером увидел мои рисунки и немедленно предложил, чтобы я занимался всеми раскадровками. До тех пор я работал ассистентом у Полдарка — на условиях неполной занятости. Чейни представил меня очаровательному шотландцу по фамилии Мензис, ученику великого Грота [121] , который больше всего прославился тонким изображением детей. Мензис тогда пытался работать с женой Валентино [122] , утверждавшей, что она — русская аристократка, художница, оформитель и кутюрье; но ее идеи отличались такой экстравагантностью, что даже в тех случаях, когда декорации удавалось построить, их было почти невозможно снимать. Очень важным казался цвет, потому что декорации обычно отображались на экране определенным образом. В разработках для «Месье Бокэра» эта дама не принимала в расчет ни цены, ни технические возможности; результатом стала первая неудача Валентино. Утонченная комедия — вряд ли подходящий материал для этого дамского угодника, который выглядел точь-в-точь как итальянский жиголо (кем он и был в действительности) и вкусы и манеры которого свидетельствовали о неблагородном происхождении. Позже Боб Хоуп просто затмил его в этой роли. Некоторые из нас, обитателей Голливуда, смогли подняться после первых скромных шагов. Валентино рухнул под тяжестью беспочвенного самодовольства. Mayn schvitz der spic gonif trenken!